Чтение онлайн

— Достаточно, — выпаливаю я. — Достаточно, чтобы быть в курсе твоих незаконных исследований. То хранилище памяти всего лишь прикрытие.

Мама ахает.

— Ты рылась в моих бумагах? У меня в кабинете? Проклятие, Лара! Ты хоть понимаешь, что натворила?

— Что ж, извини, если мне нужна была информация, — выпячиваю я грудь. — Я нуждалась в ответах, а ты никогда мне ничего не рассказывала. Все, что я получала — объятия да поцелуи, и, о, мы скоро поедем в отпуск, но знаешь что? Отпуск все никак не начнется. Ты твердишь об этом годами. Годами! Что может быть настолько важным, что ты не можешь со мной поговорить? Провести с нами время? Предполагалось, что мы должны быть семьей.

Мама плачет в сжатый кулак, но мне все равно.

— Чем работа на сенатора так важна, что ты наплевала на нас?

Джекс тянет меня за плечи.

— Хватит, Лара! Твоя мама и так через многое прошла. Иди к себе в комнату.

Разворачиваюсь на каблуках, испытывая желание ткнуть пальцем ему в лицо. Он понятия не имеет, что я сделала, чем пожертвовала.

— Сейчас же, юная леди, — повышает голос Джекс, хмуря брови и уставившись на меня надменным взглядом. Он в жизни так на меня не смотрел. Ни разу.

Приходится подчиниться, и я еще никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Поднявшись в свою комнату, глотаю болеутоляющее, отпиваю несколько глотков воды и завожу будильник. Я так зла, что могу думать только о своем плане по спасению Молли.

Просыпаюсь в темноте с раскалывающейся головой, и по телу волнами разливается боль. Ничего не вижу, кроме мерцающих красных цифр на часах, которые показывают восемь вечера. Стук сердца отдается в голове громче, чем обычно.

Со стоном падаю на колени возле кровати и сжимаю переносицу. Это оно. В чем бы ни заключалась болезнь путешественников во времени, она меня убьет. Чувствую себя так, словно кто-то проводит овощечисткой вверх-вниз по моим косточкам, обнажая мышцы, а затем посыпает солью открытые раны.

Я умудряюсь подползти к столу и после нескольких попыток щелкнуть по стоящей на нем лампе. Мои конечности не хотят слушаться команд, которые я им посылаю. Дотягиваюсь до пузырька с ибупрофеном и долго вожусь с крышкой.

Таблетки рассыпаются во все стороны, и давление в голове нарастает. Сгребаю несколько штук и глотаю их, не запивая. Я даже не уверена, сколько, но я в отчаянии и могу сойти с ума, если эта пытка не прекратится. Кладу голову на стол, по щекам текут слезы. Слышу, как кто-то барабанит в дверь, и понимаю, что кричала.

— Лара? — Джекс снова стучит.

— Папочка?

На короткий миг зрение мне изменяет. Оно то возвращается, то ускользает вновь, как заезженная пластинка на проигрывателе диджея. Впиваюсь пальцами в ковер. Пульсирование в голове усиливается, и у меня вырывается громкий крик. Я съеживаюсь, разрываясь на части. Никогда не думала, что боль может быть такой пронзительной. Мое тело ведет борьбу за зрение, часть меня отчаянно сдерживает приближающееся воспоминание. Дверь распахивается, и от треска, с которым дерево сталкивается со стеной, мой мозг начинает пылать.

— О боже, Лара! — Джекс хватает меня за плечи и притягивает к груди.

Мое тело сводит судорогой, одного его прикосновения достаточно, чтобы заставить меня завопить.

— Миранда! — кричит он, даже не подозревая о том, какую сильную боль мне причиняет.

Поднимаю на него взгляд и бормочу:

— Прости меня.

Наверняка это мои последние слова. Лицо Джекса вращается, и когда мир начинает меркнуть, в моем мозгу что-то щелкает, словно складывается пазл.

Мама вскрикивает и сжимает мои ноги.

— Детка? Лара, сколько таблеток ты приняла?

Сознание начинает ускользать, но я все никак не могу отвести взгляд от лица Джекса. Оно старше, чем я помню. Раньше его волосы были черными, а глаза — карими, а не голубыми.

И тем не менее я уверена, на все сто процентов уверена.

Он — стрелок из переулка.

Мама и Джекс остаются со мной до приезда скорой. И хотя я сознаю, что они дотрагиваются до меня, умоляют держаться, мой разум находится не здесь.

Он где-то далеко.

В прошлом.

***

Я быстро и решительно иду по проходу между двумя рядами кабинок в административном здании, словно мне здесь самое место и я точно знаю, куда направляюсь. На мне синие туфли на каблуках, зауженные джинсы и темная спортивная куртка. На лацкане болтается гостевой пропуск, на плечо накинут рюкзак. Вокруг трезвонят телефоны, а люди в гарнитурах, откинувшись на спинки стульев, отвечают на звонки. Видимо, я в секторе продаж.

Подхожу к двери кабинета с медной табличкой «Джекс Монтгомери». Оглядываюсь и, закусив губу, делаю вид, что стучусь, а потом проскальзываю внутрь. Из окон открывается великолепная панорама Бостона. Быстро задергиваю шторы и, сняв рюкзак, спешу к столу Джекса, заставленному моими и семейными фотографиями. При виде снимков меня охватывает дикий гнев, но я подавляю его и обшариваю ящики.

Я не нахожу того, что ищу, однако мне удается войти в компьютер с паролем Джекса, и там я натыкаюсь на один из нужных мне документов. Пока он распечатывается, бегу к картотечному шкафу и обыскиваю каждый ящик. Не добившись успеха, перехожу к стоящему у стены шкафу побольше, где под стопкой бумаг нахожу бумажную папку.

Приседаю на корточки и, удерживая ее на коленях, бегло просматриваю записи: имена, даты — все, что мне нужно. Также нахожу черно-белые фотографии папы — моего настоящего папы, Джона Крейна, — сделанные длиннофокусным объективом. И снимки со слежки, на которых мама идет на работу в тот день, когда какая-то незнакомка спасла ее, и моя жизнь навсегда переменилась. В тот день, когда я лишилась отца.

Я пойду на все, чтобы его вернуть.

На все.

Я должна попытаться.

Бегу обратно к компьютеру и вставляю флэшку. «Перемотку» нужно остановить. Копирую все файлы, содержащие данные о технологии стирания памяти, которые удается отыскать. Она совсем новая, однако со временем ее усовершенствуют и применят на людях.