300 лет
Шрифт:
– Ты тут поосторожней, – предупредил замдиректора. – Она ведь теперь малохольная. Затоптать ненароком может.
– Это ты брось, – отмахнулся плотник. – Животное – не человек. И ничего плохого не сделает, если я сам ее первым не обижу.
Фесунько молча открыл калитку.
Плотник спокойно вошел в загон и принялся выламывать остатки изгрызенной опоры.
Дэйзи внимательно смотрела за его действиями.
Потом вдруг тихонько протрубила.
То ли от нового человека, то ли просто от снедающей ее вселенской тоски.
Данилыч повернулся и ласково погладил ее морщинистый хобот.
– Эх ты, Евдокия, – так переиначил он на русский лад ее иностранное имя. – Голова твоя – два уха… Такая большая – и такая глупая. Что же ты вытворяешь? Стоишь тут и не ешь ни хрена. Так ведь и окочуриться недолго.
Дэйзи моргнула маленькими глазками.
А потом вдруг подняла хобот и принялась с осторожным любопытством перебирать густую Данилычеву бороду.
Фесунько замер: за последнее время это было первым случаем, когда безучастная слониха чем-то заинтересовалась.
Наигравшись с бородой, Дэйзи подхватила с полу березовый веник и как ни в чем ни бывало захрустела ветками. Маленький рот ее, казалось, изогнулся в подобии улыбки.
Кто-то сбегал за директором.
Залевский на цыпочках подошел к загону. Он боялся признаваться даже себе во внезапной радости. Но перелом был налицо.
И с этого дня дело прошло на поправку.
Дэйзи начала есть.
Правда, Данилыч навещал ее каждый день. Гладил хобот, похлопывал по ушам. И приносил в кармане морковки. Слониха жевала их так, будто в жизни не ела ничего более вкусного.
Через некоторое время она снова начала работать.
Правда, на манеже Дэйзи теперь обязательно требовалось видеть Данилыча, сидящего напротив выхода в первом ряду.
Зато к привычным номерам прибавился еще один.
Слониха стала изображать парикмахера.
Ее выпускали, одетую в зеленый передник, из кармашка которого торчали огромные ножницы и расческа. На арене стояли кресло и зеркало. Как в настоящей парикмахерской.
Данилыч со своей бородой красовался на привычном месте.
Дэйзи окидывала взором ряды и, увидев друга, призывно трубила.
Плотник покорно перебирался через барьер и садился в кресло.
Дэйзи неуклюже накидывала белый пудермантель, хватала расческу и принималась трепать его бороду. Время от времени опуская хобот в ведро и окатывая Данилыча с головы до ног водой. Вместо пульверизатора.
Номер был исключительным и шел просто на ура.
Так все в цирке вернулось на свое место.
Дэйзи работала, еще лучше, нежели прежде.
Однако мудрый Залевский чувствовал, что все не так просто.
Работая с разными животными, он знал их отличительные особенности.
И если хищники при всей кажущейся опасности были абсолютно предсказуемы, то лишь один бог ведал, что творится в голове у добродушного с виду слона.
Хотя внешне все шло нормально, реально установилось странное равновесие.
Фесунько продолжал числиться слоновожатым. Однако главенство это оказалось номинальным. Дэйзи ему подчинялась, но с таким безразличием, что любому было ясно: все идет не от души. И в любой момент она может перестать слушаться.
Он не исполнял необходимой роли звена между слонихой и людьми. Настоящего контакта между слоном и вожатым – на котором держится работа животного в мире человека – не возникало.
Для Дэйзи на всем белом свете осталось лишь два близких и небезразличных живых существа.
Плотник Данилыч. И одногорбый африканский верблюд Адольф.
Впрочем, верблюда слониха полюбила еще при Новаке. И иногда упрямилась даже при прогулках вокруг цирка, настоятельно требуя, чтобы рядом с ней молча вышагивал Адольф.
Сейчас ей весь мир затмил Данилыч.
Залевский наблюдал отношения животного и человека и с удивлением понимал, что Дэйзи прониклась к Данилычу куда более сильным чувством, чем даже к своему прежнему Новаку. К маленькому кривоногому чеху она относилась дружелюбно, но не более того. А бородатого плотника любила. Возможно ли такое слово для описания отношения неразумного животного к человеку? Вероятно, следовало сказать как-то иначе. Но глядя на невероятную нежность, которую проявляла огромная слониха, становилось ясным, что этому слоновьему чувству не хватает лишь человеческих слов о любви.
Но не забыла слониха и своего друга из прежней жизни. Только если контакт с человеком требовал слов и осязания, то Адольфа ей оказывалось достаточным просто иметь в поле зрения.
Если Данилыч, отбывая свою новую службу, уже сидел в первом ряду цирка, то перед выходом на очередной номер Дэйзи настаивала, чтоб рядом был еще и верблюд. Она ничего не говорила. Просто отказывалась идти, если не видела, что перед ней ведут Адольфа.
Больше ничего не требовалось; верблюд даже не появлялся на манеже. Он стоял, удерживаемый погонщиком у края занавески. Так, чтобы Дэйзи, в любой момент бросив взгляд, могла увидеть своего горбатого друга и убедиться, что он никуда не делся.
И она блаженствовала на арене. Взглянув в одну сторону, видела улыбающегося Данилыча. Повернувшись в другую, замечала фигуру верблюда.
Адольф отличался невероятным терпением, и молча дежурил за занавесом весь номер Дэйзи. Вероятно, потому что за собой никаких талантов не знал.
Верблюд был обычным цирковым животным. Умел лишь кланяться, падать на колени, вставать и снова падать, и так далее. Однако, по настоянию дрессировщицы Надежды, его ввели в номер, где Дэйзи играла ученицу.