Чтение онлайн

Уильям Д.Хейвуд был бессменным председателем. Именно на этой конференции составлен был манифест, который положил начало ИРМ.

Когда он вернулся в Денвер он был схвачен и доставлен в Айдахо и судим вместе с Мойером и Петтибоном за убийство овцевода Штойенберга, бывшего губернатора Айдахо, разорванного бомбой в собственном доме.

Когда их оправдали в Бойсе (и защитником был Дэрроу), Большой Билл Хейвуд уже был известен как вождь рабочих от побережья до побережья.

Теперь нужды всех рабочих были его нуждами, он был представителем Запада, пастухов и лесорубов, батраков и шахтеров.

(Паровой бурав оставил без работы тысячи шахтеров; паровой бурав запугал шахтеров Запада.)

ЗФГ становилась консервативной. Хэйвуд работал с ИРМ "строя новое общество в скорлупе старого", в 1908 году вел кампанию за кандидатуру Дебса в президенты. Он принимал участив во всех крупных стачках Востока, где нарастала революционная волна, в Лоренсе, Паттерсоне, в Миннесоте, когда там бастовали металлисты.

Американский экспедиционный корпус отплывал за море спасать займы Моргана, спасать Вильсонову демократию, и они стояли у гробницы Наполеона и грезили об империи, пили коктейли из шампанского в баре Риц и спали на Монмартре с русскими графинями и грезили об империи по всей стране, на всех постах Американского легиона и на всех банкетах бизнесменов; стоило немалых денег заставить орла клекотать;

линчевали пацифистов и германофилов и уоббли и красных и большевиков.

Билл Хейвуд был привлечен по делу Ста одного в Чикаго где судья Лендис царь бейсбола

без лишних формальностей неуместных в этом продажном суде

щедро оделял приговорами к двадцати годам заключения и к штрафу в тридцать тысяч долларов.

После двух лет в Ливенуорсе Большого Билла отпустили на поруки (ему было пятьдесят, грузный надломленный человек) Война кончилась но в Зеркальном зале Версаля они учились строить империю;

суд отказал в пересмотре дела.

Хейвуду предстояло или бежать, нарушив поруки, или возвращаться в тюрьму на двадцать лет.

Он был болен сахарной болезнью, он прожил трудную жизнь; тюрьма сломила его здоровье. В России рабочая республика; он поехал в Россию и несколько лет жил в Москве и умер там и большой остов надломленного грузного тела сожгли и пепел похоронили у Кремлевской стены.

КАМЕРА-ОБСКУРА (10)

Старый майор часто водил меня в Капитолий во время сессий сената и палаты представителей. Он был очень стар. Я никак не мог запомнить сколько ему лет он служил еще в интендантстве армии конфедератов и держал себя с большим достоинством.

Все служители кланялись старому майору кроме рассыльных но они были еще маленькие мальчики не многим старше брата он сам был когда-то рассыльным в сенате и случалось что какой-нибудь депутат или сенатор удостаивал его взглядом полуприщуренных глаз. А вдруг это кто-нибудь из стоящих... и поклонятся или радушно пожмут руку или хотя бы кивнут.

Старый майор всегда был одет в щегольскую визитку и носил баки котлетками тусклым солнечным утром мы медленно шли в Ботанический сад и смотрели на маленькие ярлычки на деревьях и кустарниках и видели как жирные воробьи и скворцы прыгают по тускло-зеленой траве и поднимались по ступеням лестницы и в тусклой полутьме галереи проходили мимо мертвых статуй разной величины и по залу сената тускло-красному и комнате президиума и палате тускло-зеленой и снова по комнатам президиума и по залу Верховного суда, я уже забыл теперь какого цвета Верховный суд и комнаты президиума, и шепот за дверями галереи посетителей и мертвый воздух и голос глухо отдается под стеклянным фонарем потолка и стук пюпитров и длинные коридоры где воздух мертвый и ноги у нас гудят от усталости и я вспоминаю о скворцах на тускло-зеленой траве и о длинных улицах где воздух мертвый и ноги у меня гудят от усталости и ломит переносицу и старики раскланиваются остро поглядывая полуприщуренными глазами.

А вдруг это кто-нибудь из стоящих... и большие сжатые недобрые рты и пыльные фетровые шляпы и запах гардероба и мертвый воздух и любопытно о чем думал старый майор

а я может быть думал о той большой картине в галерее Коркоран на которой много колонн и лестниц и заговорщиков и распростертый тусклый Цезарь в пурпуре ее называли Мертвый Цезарь.

МАК 50

Только что Мак слез с поезда в Голфилде, как к нему подошел верзила в хаки и обмотках армейского образца.

– А скажи-ка, браток, по какому ты сюда делу?

– Распространяю книги.

– А можно узнать, какие книги?

– Учебники и другие издания общества "Искатель истины и Кo", Чикаго.

Мак выпалил все это одним духом, и на того это, видимо, произвело впечатление.

– Ну значит, все в порядке, - сказал он.
– Остановитесь в "Золотом орле"?

Мак кивнул головой.

– Ну так вас подвезет Плегг, вон он стоит у повозки... А мы, знаете, поджидаем проклятых агитаторов, тех, знаете: им работать мука 51 .

У дверей гостиницы "Золотой орел" стояло на посту еще два солдата, низкорослые, бандитоподобные, в надвинутых на глаза шляпах. Когда Мак вошел в бар, все у стойки обернулись и осмотрели его. Он буркнул им "Добрый вечер, господа", - и подошел к хозяину справиться о комнате. Предстояло разрешить трудную задачу: у кого, черт возьми, осмелится он спросить, где помещается редакция "Невада уоркмен".

– Да койка, пожалуй, найдется. Коммивояжер?

– Да, - ответил Мак, - по книгам.

У другого конца стойки стоял рослый мужчина с моржовыми подусниками и разглагольствовал пьяным хныкающим голосом:

– Дали бы мне волю, я б живо выкурил из города этих паршивцев, в рот им всем дышло. Слишком много путается в это дело проклятых законников. Вышвырнуть вон сукиных детей - и дело с концом. Будут упираться, пристрелить их - вот что я говорю начальнику, но тут сейчас же закопошится все это дерьмо собачье - сукины дети адвокаты и законники со своими судебными приказами, хабеас корпус 52 и бесконечными доводами. Черта ли мне этот хабеас корпус.

– Ладно, ладно, Джо, ты так им и скажи, - успокаивал его хозяин.

Мак купил сигару и вышел на улицу с непринужденным видом. Не успел он прикрыть дверь, как пьяный снова заревел:

– Черта ли мне этот хабеас корпус.

Уже почти стемнело. Ледяной ветер гулял по ветхим фанерным постройкам. Ноги вязли в грязи глубоких промоин. Мак обошел несколько кварталов, поглядывая на неосвещенные окна. Он прошел по всему городу - нигде ни следа газетной редакции. Наконец, заметив, что третий раз проходит мимо той же китайской лавчонки, он убавил ходу и в нерешимости остановился на перекрестке.