Чтение онлайн

– Мама, да ты просто чудо! – с восторгом сказал Дикон. – Ты всегда придумаешь, как выпутаться из беды. А то они вчера не знали, как обойтись, чтобы не просить еще поесть.

– Эти дети теперь растут быстро и оба поправляются, а такие дети все равно что волчата: для них еда – это плоть и кровь, – сказала миссис Соуэрби, улыбаясь такой же широкой улыбкой, как Дикон. – А им теперь очень весело, это верно! – добавила она.

Она была вполне права, эта добрая женщина-мать, особенно тогда, когда говорила, что «представление» будет для них большим удовольствием. Мери и Колин находили это необыкновенно забавным. Эту идею – оградить себя от подозрений – невольно внушила им сначала сбитая с толку сиделка, а потом сам доктор Крэвен.

– Аппетит у вас заметно улучшается, мистер Колин, – сказала однажды сиделка. – Прежде вы, бывало, ничего не ели и многое вам вредило…

– А теперь мне ничего не вредит, – ответил Колин, но увидев, что сиделка с любопытством смотрит на него, он вдруг вспомнил, что ему, пожалуй, не следовало еще казаться таким здоровым. – По крайней мере, это не случается так часто, как прежде. Это от свежего воздуха, – прибавил он.

– Быть может, – сказала сиделка, все еще с недоумением глядя на него, – но мне надо об этом поговорить с доктором Крэвеном.

– Как она глядела на тебя! – сказала Мери, когда сиделка ушла. – Она как будто думала, что ей надо кое-что разузнать!

– Я не хочу, чтобы она узнала! – сказал Колин. – Никто не должен ничего знать.

Когда доктор Крэвен зашел в это же утро, он тоже казался удивленным. Он задал несколько вопросов, к великой досаде Колина.

– Ты очень долго бываешь в саду, – намекнул он. – Куда тебя возят?

Колин принял свой любимый вид – высокомерного равнодушия.

– Я никому не скажу, куда меня возят, – сказал он. – Меня везут, куда мне нравится, и всем приказано не попадаться мне на глаза. Я не хочу, чтобы меня стерегли и глазели на меня. Вы это знаете.

– Ты весь день проводишь вне дома, но мне кажется, что это тебе не повредило… Сиделка говорит, что ты теперь ешь гораздо больше, чем прежде.

– А может быть, это тоже болезнь, – сказал Колин под влиянием внезапного внушения.

– Не думаю, потому что это тебе, очевидно, не вредит, – сказал доктор. – Ты быстро поправляешься, и цвет лица у тебя стал лучше.

– А может быть… я распух и у меня лихорадка, – сказал Колин, принимая удрученный и мрачный вид. – Люди, которые собираются умирать, всегда бывают какие-то особенные.

Доктор покачал головой. Он держал руку Колина и, засучив его рукав, пощупал ее.

– У тебя нет лихорадки, – сказал он озабоченно, – и ты пополнел, как здоровый человек. Если так будет продолжаться, мой мальчик, то вовсе не надо говорить о смерти. Твой отец будет очень счастлив, когда услышит об этой удивительной перемене.

– Я не хочу, чтоб ему говорили об этом! – разразился гневом Колин. – Для него это будет только разочарование, если мне опять станет хуже… А мне, пожалуй, сегодня же ночью станет хуже. У меня может сделаться лихорадка. Я чувствую, как будто она у меня теперь начинается. Я не хочу, чтобы моему отцу писали письма, не хочу, не хочу! Вы меня раздражаете, и вы знаете, что мне это вредно! У меня начинается жар! Я терпеть не могу, чтобы про меня писали, или говорили, или глазели на меня!

– Тише, тише, мой мальчик! – успокаивал его доктор. – Твоему отцу ничего не напишут без твоего позволения. Ты слишком чувствителен ко всему!

Он больше ничего не сказал относительно писем к отцу Колина, но предупредил сиделку, что об этом даже упоминать не следует в присутствии пациента.

– Мальчик очень поправился… это просто необыкновенно, – сказал он. – Конечно, он теперь добровольно делает то, чего мы не могли заставить его сделать. Но он все-таки очень легко раздражается, и не надо говорить ничего такого, что могло бы рассердить его.

Мери и Колин очень встревожились и серьезно переговорили об этом. С этого именно времени и началось «представление».

– Мне, пожалуй, придется устроить припадок, – с сожалением сказал Колин. – А мне не хочется, и я вовсе не такой несчастный теперь, чтобы довести себя до настоящего припадка. Может быть, у меня их уже совсем не будет… у меня в горле уже больше не подымается ком, и думаю я все про хорошее, а не про страшное… Но если они опять скажут, что хотят написать отцу, то надо будет что-нибудь сделать…

Он решил есть поменьше, но, к сожалению, эту блестящую мысль нелегко было привести в исполнение, когда он каждое утро просыпался с таким удивительным аппетитом, а на столе возле дивана стоял завтрак, состоящий из свежего масла, домашнего хлеба, яиц, варенья и взбитых сливок. Мери всегда завтракала с ним, и когда они усаживались за стол, они с отчаянием взглядывали друг на друга.

Кончалось тем, что Колин обыкновенно говорил:

– Я думаю, сегодня утром придется съесть все, Мери. Мы можем отослать что-нибудь за обедом… и почти весь ужин.

Но потом оказывалось, что они ничего не отсылали обратно, кроме пустых тарелок.

– Отчего они не режут окорок более толстыми ломтиками? – замечал Колин. – И по одной булке на каждого – мало.

– Этого, пожалуй, довольно для человека, который собирается умирать, – ответила Мери, когда впервые услышала это, – но не довольно для человека, который собирается жить… Я бы иногда съела даже три…

…На следующее утро после того, как они пробыли в саду часа два, Дикон вдруг зашел за розовый куст и вытащил два жестяных ведерка: в одном было густое парное молоко, а в другом – домашние лепешки с изюмом, завернутые в чистую салфетку и еще горячие. Последовал взрыв шумного и веселого удивления. Как хорошо, что миссис Соуэрби подумала об этом! Какая она, должно быть, умная и добрая!

– Она волшебница, так же, как Дикон, – сказал Колин. – Оттого она все думает, как бы сделать что-нибудь… хорошее. Скажи ей, Дикон, что мы чрезвычайно благодарны…

Он иногда употреблял такие фразы, как взрослый человек, и ему это очень нравилось. Вот и сейчас ему так понравилось, что он добавил:

– Скажи ей, что она очень щедра и что наша признательность безгранична.

И потом, забыв всю свою важность, он стал уписывать лепешки и глотать молоко прямо из ведерка, как всякий голодный мальчик.