Чтение онлайн

Они похожи на конченую стерву Марию-Христину.

Они трусливы, завистливы и злобны, они впадают в панику, если видят себя в топах ниже третьей строки, и впадают в ярость, если первые две отданы конкурентам по жанру; они страшно зависимы от публики и от издателей, а еще больше — от собственного успеха.

Но их трусость и страх — все же главное.

Это — не страх быть никем не услышанным и никем не востребованным. Это страх потерять или никогда не приобрести блага, которые приходят вместе с известностью: моральные и материальные.

«Быть смелым», по Фэл, означает быть самим собой. Даже в том случае, если все, что ты делаешь, — не получит большого резонанса, не будет встречено овацией. Рано или поздно (если ты искренен, если у тебя есть сердце и душа) — хлопки раздадутся. Пусть не очень громкие, пусть в незаполненном и на четверть зале. «Быть смелым», по Фэл, означает умение ждать. Для писателя умение ждать — одно из составляющих профессии. Так же важно умение превращать в слова все, к чему бы ты ни прикоснулся. И не просто в слова, каких миллион, а в слова, способные вызвать ответное движение души.

Фэл — оторванная от реальности идеалистка-радиоастроном.

А Габриель не собирается становиться писателем.

Это слишком хлопотно: сначала — писать, мучаясь над каждой строчкой и ловя себя на том, что все написанное уже встречалось в тысяче книг (кому как не владельцу книжного Габриелю не знать об этом!). Затем — рыскать в поисках издателя. И, если случится чудо и издатель будет найден, а книга — издана, ждать рецензий. Нет никаких сомнений в том, что рецензии будут разгромными и в их первых строках Габриель прочтет все то, что знал и без досужих критиков: «написанное автором уже встречалось в тысяче книг». Да и пример Марии-Христины постоянно маячит перед глазами.

Одного писаки на семью вполне достаточно.

Если бы Фэл могла проникнуть в лживую вселенную Габриеля, где подобные мысли о писательстве — одна из немногих правд, она бы сильно расстроилась. Хорошо все-таки, что ее телескопы, компьютеры, самописцы и прочее астрофизическое оборудование бессильны перед Габриелевой вселенной.

Они никогда до нее не доберутся.

— Помнишь те фотографии, что ты мне посылала? — спрашивает Габриель.

— Какие? — пугается Фэл. — Разве я вообще посылала тебе фотографии?

— Один раз.

— И кто был изображен на них?

— Ты. Во фригийском колпаке.

— В жизни не носила фригийских колпаков.

— В жизни, наверное, нет, но это была скульптура. Бюст Марианны.

— А-а, — наконец вспоминает Фэл. — Точно, посылала. У меня это напрочь вылетело из головы. Я их даже пыталась найти какое-то время, а они, оказывается, у тебя.

Фэл и Габриель — родственные во всех смыслах души. Он тоже искал куда-то запропастившиеся снимки из вокзального автомата моментальной фотографии, те самые, где они запечатлены с Христиной, — богиня и придурок. Может быть, он отправил их Фэл?

— А я — я ничего не отправлял тебе? Какие-нибудь фотокарточки…

— Карточек точно не было, ты ведь не любишь фотографироваться.

— А что было?

— Кроме обычных писем — только вырезка из газеты.

Габриель не помнит ни о какой вырезке, он их даже не

читает, а о том, чтобы делать вырезки, и речи быть не может!..

— Интересно.

— Интересно? Мне — так просто было не по себе, когда я ее читала. А уж когда ознакомилась с приложенным к ней письмом…

— Что же это была за вырезка?

— Не знаю, название газеты указано не было. Но это не местная газета.

— Мадридская?

— И не мадридская. Скорее всего — мексиканская. Несколько строк о волнениях в бедных кварталах Мехико.

Теперь Габриель вспомнил — и эту заметку, и это письмо. Заметку передала ему Мария-Христина, вместе с рассказом о последних часах и минутах жизни тетки-Соледад. Она оказалась в Городе проездом: однодневный визит в компании издателя, неуловимо похожего на мясника Молину, и любовника, неуловимо похожего на гомосексуалиста. Мария-Христина и издатель представляли книгу, написанную первой и изданную вторым, но что делал любовник?

Сопровождал.

Кого-то из двоих, кого — Габриель так и не выяснил.

Он пришел к концу встречи: как раз начиналась автограф-сессия и к новоиспеченной писательнице выстроилась очередь из трех человек. Габриель оказался четвертым.

— Привет, сестренка, — сказал он Марии-Христине.

— Я думала, ты умер. — Она и бровью не повела, на лице — ни радости, ни грусти, ни ностальгической гримасы.

— А я думал — ты умерла.

— Со мной все в порядке.

— Вижу.

— Как мама?

— Могла бы спросить у нее сама.

— Очень плотный график, братишка. Уезжаем через час, так что встречаться на две минуты и травить ей душу нет смысла. Лучше передай ей привет и поцелуи.

— И все?

— Скажи, что я очень люблю ее.

Мария-Христина произносит это без всякого выражения: за годы, что они с Габриелем не виделись, слово «любовь» (и без того не самое главное в лексиконе сестры) окончательно сникло и переместилось в конец списка. Ему надо подняться на цыпочки или подпрыгнуть, чтобы быть увиденным за частоколом из других слов: «слава», «успех», «секс», «влияние», «деньги» и — как вариант — «богатство».

БОЛЬШОЕ БОГАТСТВО.

Но, судя по всему, ножки у любви слабенькие, и о том, чтобы подпрыгнуть, речи не идет.

Мария-Христина изменилась. И не в лучшую сторону.

Неизменной осталась лишь подростковая голубая жилка на виске: она все так же беспокойно бьется. Странно, еще секунду назад Габриель готов был дать сестре затрещину, и не одну, но голубая жилка… Жилка примиряет Габриеля с происходящим; он почти верит в относительную искренность «я очень люблю ее».

Любит как умеет, что тут поделаешь?