Чтение онлайн

Кутузов погасил окурок в чашке Петри.

— Кое-что я приобщил к истории болезни, — сказал он, — а кое-что сохранил. Вот, взгляни.

Он встал, открыл створку шкафа, взял с полки разлохмаченную стопку листков и положил перед Бравиком. Тот взял один листок, потом другой, третий. Каждый листок был смят, а после разглажен. Графика была тонкой и фотографически скрупулезной. Бравик машинально насчитал восемь брутальных порнографических сцен с крупной, коротко стриженной женщиной бальзаковского возраста.

— Это первый тип реакции, — сказал Кутузов. — А вот второй тип. Человек попал в аварию недалеко от Выборга. С ним были два сына и жена. Машину подрезали на повороте, она слетела с шоссе и перевернулась. Это произошло в первом часу ночи. Один ребенок получил рваную рану лица, второй — переломы ребер. Мужчина отделался ушибами, но его зажало в кресле. Это случилось в феврале, шел густой снег, с шоссе машину было не разглядеть. Очнулся один из детей, начал плакать. Жена временами приходила в сознание и стонала. Мужчина, пытался освободиться, дошел до исступления, разбил лицо, сорвал голос. И только часа через три старший сын пришел в себя настолько, что смог протиснуть руку к отцу и вытащить из кармана его брюк телефон. На их счастье телефон был не поврежден, заряжен и находился в зоне доступа. Мужчина продиктовал сыну номер приятеля, мальчик рассказал ему, что произошло. Приятель позвонил в Выборгскую автоинспекцию, через полчаса людей спасли. В первый раз мужчину привезла ко мне в отделение жена. Он практически не спал, много пил, горстями принимал транквилизаторы. Эпизоды диссоциативного расстройства с ним впоследствии случались трижды или четырежды. Со временем они становились все менее и менее яркими, и вот уже два года мужчина у меня не появлялся. Но что примечательно. — Кутузов взял сигаретную пачку и поставил ее на попа. — До аварии он был сценаристом на телевидении. А в периоды посттравматического расстройства он стал писать прозу. — Кутузов перевернул пачку на ребро. — Написал множество новелл, стал известен, его переводят. Но вот новеллы его… Сказать, что они мрачны, это ничего не сказать. Его даже называли «русским Стивеном Кингом».

— Так ты про этого… «Элизиум», да?

— «Элизиум», «Зашторенные окна», «Поворот к сентябрю». В критических статьях всякий раз упоминают неизменно трагический финал и угнетающие обстоятельства действия. Но я-то еще знаю другое. Я видел его домашних и нескольких друзей. Он своих героев калечит, спаивает и хоронит. А они в ноль списаны с его близких.

Они дошли до конца бульвара, обогнули грустного Гоголя в кресле и двинулись назад, к «Кропоткинской».

— Надо позвонить Худому, — сказал Гена. — Он вот-вот взломает «слоб».

— «Он вот-вот взломает слоб»… — Бравик усмехнулся, как хрюкнул. — А ты только в прозе себя пробовал?

— Как смешно.

— Не отвлекай его, сам позвонит. Да, вот еще что. Я сказал Васе, что семейный анамнез у Вовки отсутствует. Но это, видимо, не так.

— Не так? А как?

— Вспомни текст, который был в одном файле с фотографией на одесской кухне. Вовка упоминает некое свойство, передававшееся в их семье по мужской линии. Мне кажется, что он имел в виду фамильную склонность к диссоциативным расстройствам.

— А может быть, он имел в виду склонность к крепкому спиртному и одиночным восхождениям? Это все догадки, толстый. Слушай, у меня этот «слоб» не идет из головы. Что это, а? «Своевременная лоботомия»? «Слабые обороты»?

— Слобоумие, — сказал Бравик. — Ты поверхностный человек. Надо отыскивать закономерности, а тебя занимают детали.

В одном из карманов Гениной куртки приглушенно зазвонил телефон, и Гена стал лихорадочно его отыскивать.

— Да! — сказал он, вытащив телефон. — Слушаю!

— Привет, Генка, — сказал Худой. — Как дела?

— Ну? Открыл?

— Открыл, открыл. Не надо так нервничать.

— Что такое «слоб»?

— «Сашка Лобода».

— Что в файле?

— Ничего хорошего, как обычно. Справка об инвалидности.

— Чем он болел?

— Перелом височной кости. Еще там есть текст.

— Не говори сейчас. Молчи. Я предпочитаю изучать эти духоподъемные тексты коллективно.

— Я тебя хорошо понимаю. Мне тоже не нравятся Вовины тексты. Но еще меньше мне нравятся его фотографии.

— Давай встретимся у Вовки. Мы с Бравиком сейчас на «Кропоткинской». Когда ты сможешь подъехать?

— У Вовки… Ну-ну. Ладно, давай у Вовки. Через час, да? Я позвоню Никону, скажу, чтоб через час подъезжал.

— Пока.

— Погоди, — сказал Худой. — Сегодня урожайный день. Кроме файла «слоб», открылись файлы «эхо» и «лав». На три файла был один пароль.

— «Лав» это про Ольгу?

— «Лав» означает «лавина». В файле газетная статья с фотографией. Восьмого февраля две тысячи седьмого года на северном склоне Чегета сошла лавина. Под ней погибли три человека. Один из них — Паша Шевелев.

Никон ехал по набережной, в левом окне проплыли Софийская набережная и старое задание английского посольства в лесах и зеленой сетке. Зазвонил телефон.

— Да, Ген, — сказал Никон, — я уже подъезжаю. Вы где?

— Во дворе, перед домом, — сказал Гена. — Ждем тебя.

Они с Бравиком сидели на скамейке возле дома Гариваса. Из-за угла вышел Худой.

— Я скоро буду, — сказал Никон.

Навстречу стояла плотная пробка, а он свободно ехал под восемьдесят.

Над машиной пролетела темная громада Каменного моста, Никон прибавил скорости, и по другую сторону Москвы-реки понеслись назад Театр Эстрады с баннером «Девятый сезон — Норд-Ост!», фабрика «Красный Октябрь» и ЦДХ. Через четверть часа он оставил машину на Усачевке и подошел к дому. Бравик, Худой и Гена ждали у подъезда. Они поднялись на этаж, Бравик открыл дверь, друзья вошли.

— Чай заварю, — сказал Гена и ушел на кухню.

— Мне — кофе, — сказал ему вслед Худой.

Никон сел в кресло и положил ногу. Худой провел рукой по корешкам виниловых пластинок. Здесь не было ни одного репринта — только «Polydor», «Parlophon» и «HMV». Гаривас собирал пластинки битлов с первого курса, самой драгоценной была «Help!» с автографом Харрисона. Поверх пластинок лежала истрепанная книжка, «Очерки гнойной хирургии» Войно-Ясенецкого.

Бравик сел за стол, протер платком очки.

— Открывай, Вадик, — сказал он. — Начнем.

Худой поставил на стол лэптоп, включил. Никон грузно заворочался в кресле, достал из кармана брюк сигареты. С кухни, где хозяйничал Гена, слышались позвякивание чашек, хлопнула створка шкафа, зашумел закипающий чайник.

— Странно, да? — Бравик оглядел комнату. — Он сюда уже не войдет.

— Я тысячу раз приезжал сюда без него. — Худой сел на диван. — Ночевал тут без него. А сейчас — как в музее.