Шрифт:
Фэллон
Интересно, с каким звуком этот стакан разобьется об его голову?
Это толстый стакан. Его голова твердая. Громкий «БУМ», наверное, будет.
Интересно, а пойдет ли у него кровь? На столе есть салфетки, но не похоже, чтобы они смогли впитать много крови.
– Ну, да. Я немного ошарашен, но так и есть, - говорит он.
От звука его голоса я крепче обхватываю стакан в надежде, что он остается в моей руке, а не разобьется об его череп.
– Фэллон?
– он прочищает горло и пытается смягчить слова, но они все равно ранят меня, словно ножи.
– Ты скажешь что-нибудь?
Я прокалываю соломинкой льдинки в стакане, представляя, что это его голова.
– Что я должна сказать?
– бормочу, напоминая скорее непослушного ребенка, чем восемнадцатилетнюю взрослую, которой являюсь.
– Мне что, поздравить тебя?
Прислоняюсь спиной к кабинке позади меня, и скрещиваю руки на груди. Смотрю на него и думаю: это сожаление в его глазах от того, что я его разочаровываю или он просто снова играет. Он всего пять минут тут сидит, а уже превратил часть кабинки в сцену. И вновь я вынуждена быть его зрителем.
Его пальцы барабанят по чашке с кофе, пока он молча смотрит на меня в течение нескольких ударов.
Тук-тук-тук.
Тук-тук-тук.
Тук-тук-тук.
Он рассчитывает, что я все-таки сдамся и скажу то, что он хочет услышать, но он пропустил последние два года моей жизни и не знает, что я больше не та девочка.
В конце концов, когда я отказываюсь участвовать в его представлении, он вздыхает и роняет локти на стол, - что ж, я надеялся, ты порадуешься за меня.
Я трясу головой в недоумении.
– Порадоваться за тебя?
Он, должно быть, шутит.
Он пожимает плечами и, к его и без того раздражающему выражению лица, добавляется самодовольная улыбка.
– Не знал, что еще способен стать отцом.
От недоверия я громко смеюсь.
– Спустить сперму во влагалище двадцати четырёхлетки, не значит стать отцом, - с толикой горечи говорю я.
Его самодовольная ухмылка исчезает, и он откидывается назад, наклоняя голову набок. Он всегда так делает, когда не уверен, как вести себя на публике. "Напусти на себя глубоко задумчивый вид, так можно изобразить практически любое чувство: грусть, замкнутость, вину, сочувствие".
Он, наверное, забыл, что учил меня играть большую часть моей жизни, и этот взгляд - один из первых, которому он научил меня.
– Хочешь сказать, я не имею права называть себя отцом?
– говорит он обиженно из-за моего ответа.
– Тогда кто я для тебя?
Принимаю его вопрос за риторический и протыкаю еще один кусочек льда. Ловко цепляю лед соломинкой и кладу его в рот. Разгрызаю его с громким, безразличным хрустом. Естественно, он не ждет ответа на этот вопрос он. Он перестал быть "отцом" с той ночи, когда моя актерская карьера зашла в тупик, тогда мне только исполнилось шестнадцать. И, честно говоря, я даже не уверена, был ли он таким хорошим отцом до той ночи. Мы всегда больше походили на учителя и ученика.
Он запускает руку в дорогущие пересаженные волосы на лбу.
– Зачем ты так?
– с каждой секундой его все больше раздражает мое поведение.
– Все еще злишься, что я не пришел на твой выпускной? Я тебе уже говорил, что у меня слетело все расписание.
– Нет, - отвечаю спокойно.
– Я не приглашала тебя на выпускной.
Он отстраняется, недоуменно смотрит на меня.
– Почему?
– У меня было всего четыре билета.
– И? – спрашивает он.
– Я твой отец. Почему, черт возьми, ты не пригласила меня на выпускной?
– Ты бы не пришел.
– Ты не могла этого знать, - отстреливается он.
– Ты не пришел.
Он закатывает глаза.
– Ну конечно же, я не пришел, Фэллон. Меня не пригласили.
Я тяжело вздыхаю.
– Ты невыносим. Теперь понятно, почему мама ушла от тебя.
Он слегка качает головой.
– Твоя мать ушла от меня, потому что я переспал с ее лучшей подругой. Мой характер тут не при чем.
Даже не знаю, что на это сказать. У человека совершенно отсутствует раскаяние. Я одновременно ненавижу и завидую. В некотором смысле, мне бы хотелось быть больше похожей на него и менее похожей на мать. Он в упор не видит свои недостатки, в то время как моя жизнь построена вокруг моих. Я просыпаюсь с ними каждое утро, и каждую ночь они не дают мне уснуть.
– Кто заказывал лосося?
– спрашивает официант. Очень вовремя.
Я поднимаю руку, и он ставит передо мной тарелку. У меня уже пропал аппетит, поэтому я гоняю рис вилкой.
– Эй, секундочку, - я поднимаю взгляд на официанта, но он обращается не ко мне. Он пристально смотрит на моего отца.
– Вы...
О, Боже. Начинается.
Официант хлопает ладонью по столу, и я вздрагиваю.
– Вы! Вы, Донован О'Нил! Вы играли Макса Эпкотта!
Мой отец скромно пожимает плечами, но я-то знаю, что в нем нет ни капли скромности. Сериал, в котором он сыграл Макса Эпкотта, уже лет десять как закрыли, но он до сих пор ведет себя так, будто он - самая известная звезда на телевидении. И люди, которые его узнают лишь подливают масла в огонь. Словно они никогда не встречали актера в реальной жизни. Ради Бога, это же Лос- Анжелес! Тут все актеры!
Мне по-прежнему хочется проткнуть кого-нибудь, так что я тыкаю вилкой в лосося на моей тарелке, но вмешивается официант с просьбой сфотографировать их вдвоем.
Вздох.
Я без особого желания соскальзываю с сиденья. Официант протягивает мне телефон, но я останавливаю его рукой и обхожу столик.
– Мне нужно в туалет, - бормочу, уходя прочь от кабинки.
– Просто сделайте селфи. Он это любит.
Я спешу в сторону уборной, чтобы наконец передохнуть от моего отца. Зачем я только попросила его встретиться со мной сегодня. Возможно, потому что я переезжаю и не увижу его Бог знает сколько, но даже этого недостаточно, чтобы терпеть подобное.