Чтение онлайн

Особенность новгородской демократии в том и состоит, что её не было. «Социальные лифты» в Новгородской республике блокировались намертво. Ни храбрость в бою, ни богатство или брачные узы не вводили человека в круг власть предержащих.

И поэтому им самим приходилось прислушиваться к народным чаяниям.

Среди новгородских «вятших» всегда было несколько группировок. Одних более всего волновала погода в Финском заливе, других — уровень Каспийского моря, третьих — разбойники на днепровских порогах. Но была вещь, которая мало волновала «вятших», и очень волновала остальных, «чёрных», людей. Этим-то было плевать на дела в устьях Невы, Днепра или Волги. А вот цена на хлеб…

«Новгород висит на привозном хлебе». Неважно где он выращен — в Суздальском Ополье или над Рязанской Окой — хлеб идёт через Верхнюю Волгу. До максимума эта система будет развита уже в имперские времена. Когда Астраханская пшеница будет торговаться на рынках Санкт-Петербурга. Будут установлены традиционные «плечи»-перегоны для найма бурлаков, отработаны особые типы судов для разных участков реки, сформируется целое профессиональное сообщество — «бурлаки». Средневековое сообщество, отчасти схожее с упоминаемыми мною двумя другими: казаки и чумаки.

Есть знаменитая картина «Бурлаки на Волге», есть прекрасное стихотворение «На Волге» Некрасова:

Это — транспортная система глазами чистого, романтического дворянского мальчика. В реале столетиями бурлаки — одна из наиболее высокооплачиваемых и почётных специальностей.

Понятно, что ни о каком «ярме» речи быть не может — в бурлаках только добровольцы. Причём, конкурс довольно высок: когда Рахметов из «Что делать?» пытается наняться в бурлацкую артель — ему приходиться доказывать, что он может «перетащить» двух-трёх мужиков.

И то, что эти «постылые слова», подобно армейским командам, задают синхронность движения, без которой труд этот был бы ещё более тяжёл, невозможен — очевидно.

Не менее очевидно, что Северо-Запад Руси-России без этого труда существовать не может. Разного рода картинки по теме — «Заморские гости» — ситуацию не иллюстрируют. Таскать товарные объёмы зерна вёслами против течения… Можно. Если за зерно платят серебром по весу. Или это — политическая благотворительность.

Во всех остальных случаях хлеб идёт «ножками по бережку».

Когда князья Северо-Восточной Руси, как бы их не называли: Ростовский, Суздальский, Владимирский, Московский — останавливают эти плоскодонные хлебовозки — на своей земле, на своих берегах — в Новгороде начинается свара. А уж кто из «вятших» её возглавит, сколько при этом будет разбито дворов и носов, порвано рубах и хрипов — чисто вопрос техники.

Едва до Андрея Боголюбского, старшего из выживших к этому времени сыновей Юрия Долгорукого дошла весть о смерти отца, как он, вместо того, чтобы кинуться отомстить киевлянам, вместо попытки сеть на отцовский трон в Киеве, начал «закручивать гайки» у себя в Залесье.

А чего ему в Киев идти? Сын отцу не наследник. И мстить никому не надо — киевляне сами перережутся. А вот разогнать по глухим вотчинам отцовских сподвижников да советников, собутыльников да сотрапезников — самое срочное дело. За три года Андрей управился со своими Ростовскими да Суздальскими, и стал «крутить гайки» соседям.

Новгородцы попались первыми. Когда осенью стало ясно, что Андрей не только суздальский хлеб, но и рязанские караваны не пропустит — в Новгороде началась смута. Всё в лучшем исконно-посконном демократическом стиле: собираются два веча — на Софийской и на Торговой стороне, долго орут. Затем, разогревшись от собственного крика, идут к мосту через Волхов. Где и молотят друг друга. «Сволочи» — кого с моста сволокли — сидят на бережках и выкручивают мокрую одежду. Торжество демократии в чистом виде. В «чистом» — включая и гигиенический аспект.

Наконец, «кушать хочется» оказалось сильнее, и Ропаку «указали порог». А вскоре уже один из младших братьев Боголюбского приносил присягу на верность и сохранность новгородских вольностей.

Ропак, естественно, вернулся под «родительский кров» в Смоленск. И, пребывая «временно на скамейке запасных князей», озаботился судьбой своей тайной жёнушки. Тем более — «мальчик подрастал».

Может, «дедушка» и того… смилостивиться? Власть Ростика по-упрочилась, церковь наша святая по-укрепилася, и законы наши земные по-исполнились. «Жить стало лучше, жить стало веселее».

Может — и «да», а может — и «нет». Поэтому велено эту полу-княгиню с полу-княжичем из родительского дома изъять и в Смоленск препроводить. Тайно. Ибо чего «дедушка» из Киева скажет — не известно. Надо его к этому радостному крику — «сюрпрайз!» — подготовить. А ещё надо стибрить приходского попа и его приходскую книгу. ЗАГСов здесь нет, так что все «акты состояния» — как клад у Тома Сойера — под крестом.

Нормальная задачка: не то — освобождение заложников, не то — похищение невесты. Хотя она уже жена и с дитём. Поскольку у самого Ропака людей для такой операции нет, он нынче не на своём дворе сидит, а на братовом корме, то привлекли «работников из оперативного резерва». Поскольку всё это — ну очень большой секрет, то своих надёжных не хватило и взяли сторонних. «Деревенщина-посельщина» в нашем лице — не болтанёт, ибо не сообразит. А и болтанёт — никто не поверит. «Умный — не скажет, дурак — не поймёт» — русская народная мудрость.

Ну вот. Как-то прояснело. Теперь стала понятна раскладка по персонажам.

Меня постоянно приводило в недоумение присутствие в нашей спец. команде совершенно не-бойца Гостимила. И — не-бойца Поздняка. Причём, если Гостимил ещё годится на роль мелкого приказчика, что хоть как-то работает на легенду, то Поздняк… Что он строевой — за версту видно. Как и то, что он к строю в нынешнем состоянии здоровья — непригоден. И вне строя — погрузка-разгрузка, мастерство какое… не его.

Но Гостимил знает места возле этого Городца Остерского. Он там с товаром когда-то хаживал. А Поздняк, как выясняется, знает в лицо полу-княгиню и тестя: денежки от зятя возил. Борзята обеспечивает общее руководство, а мы — грубую физическую силу.