Чтение онлайн

– На месте, Суханище. На месте твоя душа.

Дальше его снесло. И меня снесло. Потому что когда толпа здоровых мужиков сильно радуется, то объекту их радости остаётся только молиться. О сохранении жизни и здоровья. А когда одновременно обнимают и за плечи, и за голову, и за ноги, и хлопают по плечам, и по спине, и волнуются по поводу моей целостности, пытаясь немедленно провести первичный осмотр, и просто дёргают, потому что вот он я — живой, и толкают друг друга, доказывая свою правоту в третьегоднешнем споре…

– А я те говорил! А я, вот те крест, точно чуял: нашу соплю хреном не перешибёшь!

– Да что — ты! Сухан же сразу сказал…

– Да что он сказал? Он же ж только рукой махнул! Колода бездуховная!

– Слава тебе Господи! Пресвятая Богородица! Живой! Как бог свят — живой! И целый, не пораненый! И ручки, и ножки на месте! Господи Иисусе! Велика твоя сила!

– Не, ля, чтоб мне света божьего не видать, но нашего мелкого паскудника и целой ордой поганской не задавишь!

– И я ж про то! А ты: домой придём — Аким шкуру живьём снимет…

– Да хрен с ним, c Акимом! А вот Домна…

Я ухватился за хлопающие, толкающие, дёргающие меня руки.

– Ребята. Сотоварищи мои. Руки-ноги оторвёте на радостях. Погодите. Дайте хоть слово сказать.

Мужики на мгновение притихли. А я… А как высказать? Вот всю мою такую… запредельную, захлёбывающую радость? Такую… многоуровневую, разноплановую, всеобъемлющую, переливчатую… Какими словами… такое моё счастье? От каждого из них, от каждого лица, от каждой захмычки, манеры, интонации… От каждого по отдельности и от них всех вместе. От того, что я снова с ними. А они — со мной. Как это выразить? И не умереть. От счастья. Слов нет. Вру, есть. Только им надо изначальный смысл вернуть.

– Я. Вам. Рад.

И — небольшой поклон. Не старшему, главному, вятшему… Радости. Своей души.

Мужики… смутились.

– Да не… чего уж… мы-то чего… это мы радые… а так-то… не, оно конечно… но — хорошо… прям… ну, солнце…

Выход из сильных эмоций заложен в человеческой природе: переходим к конкретным действия типа поесть.

– Кстати о Домне. А не перекусить ли на радостях? Я тут на постой встал. Вон там тройки на берег поднять можно.

Ноготок отправились вниз, где одиноко метался между коней брошенный всеми Чимахай. Как всегда — самого младшего по выслуге сторожить оставили. Радость-радостью, а майно присмотра требует. «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда» — международная народная мудрость.

Народ чуть раздвинулся и до меня добрался Чарджи. Ханыч в общей-то толпе толкаться не будет. Даже на радостях. Подержал за плечо, заглянул внимательно в глаза. Как-то даже… что он меня, как девку красную… «Он смотрел в лицо, он глядел в глаза»… Углядел мои руки. Там ещё не все следы сошли.

– Били? Мучали?

– Всё расскажу. А у меня для тебя подарок есть. Ни в жисть не догадаешься.

Остальные как-то… расстроились. Торку — подарок, а нам? Погодите ребята, там такой подарочек бегает… Как бы ханычу соболезновать не пришлось…

У ворот та же фигня — не открывают. Какая-то возня там, взвизг. Хозяин в калитку сунулся:

– Я, те, недорослю бестолковому, русским языком говорил уже…

Cудя по наблюдаемой баллистической траектории летающего посадского, удар в ухо — один из базовых элементов профессионального обучения святорусских гридней.

А вот самодеятельность пошла: тройки завели во двор, Чимахай слез с облучка, вынул посадского из сугроба. Навис над ним всем своим почти двухметровым ростом и спрашивает. Вежливо так, улыбчиво:

– Что-то ты, мил человек, вежества не знаешь. Неотёсаный ты. Может, тебя обтесать? Щепы с тебя наделать?

И тянет из-за плеча один из своих топоров. Как быстро учатся наши люди! Улыбочку Чимахай у меня перенял — волчью.

Кстати об учителях.

– Познакомьтесь, ребята. Это — Алу. Мой полонянин. Сын половецкого хана Боняка. Правнук Боняка — Серого Волка. Того самого.

– Чего?! Как это?! Ну не хрена себе! Так кто кого в полон брал?! Так я ж те талдычил: его задавить — одной орды мало будет.

– А это — Чарджи. Ханыч из Торческа. Я так полагаю, что два степных ханыча быстрее меж собой договорятся. Алу, Чарджи будет тебя учить, а ты ему — служить.

– (Алу, задвигаясь в глубь сугроба и нервно тряся головой) Не… не надо… пожалуйста

– (Чарджи, набычившись, с ненавистью глядя на маленького кыпчака) Зареш-ш-шу, освеш-ш-ш-ую, выпотрош-ш-шу…

– Кончай шипеть. Я знаю, что торки кипчаков не выносят…

– Ты не понимаешь! Мы…

– «Мы» — кто? В Степи — кем хочешь, тем и будешь. А у меня — мои люди. В Пердуновке… — «пердуны». Мне плевать на ваше степное «мы». Мы — это мы. Те, кто радуется друг другу. Сделай так, чтобы он тебе радовался. Как вы мне сегодня.

– Мы с ними — враги! Мы всегда враги! С самого начала! Исконно!

– Знаю. Верю. Плевать. Сделай из врага — друга. Пока он маленький.

– Это невозможно! Этого не может быть!

«Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Ребята, я в «Святой Руси» только тем и занимаюсь, что доказываю обратное. Я сам из серии «этого не может быть». Так что мне, сдохнуть? Дабы исключить некоторые раздражающие противоречия в наблюдаемой вами картине мироздания.

– Алу — мой слуга. И — мой друг. Как и ты. Он достоин твоего внимания и заботы. Потому что такова моя воля. И ещё потому, что вместе со мной он принял приглашение серебряных волков и был в их логове.

– (Общее звуковыражение со всех сторон) Чего?! Ё! Охренеть!! Как это?! Каких это — «серебряных»?! — Дык известно каких — про князь-волка слышал? — Да ну, брехня, бабьи выдумки! — А в морду? Я те покажу — «выдумки»! Я его как тебя… А вона — Чимахая спроси, он-то живьём видал, как боярич с ним разговаривал…

– Алу, будь любезен, покажи добрым людям Курта. Я волчонка «Куртом» назвал. От «хан-курт», князь-волк. Стая попросила, чтоб я за ним присмотрел — у них волчица померла, кормить нечем. Вон в той избе обретается. И аккуратнее, чтоб сквозняков не было. У меня там ещё гридень раненый лежит. Артёмий. Мечник смоленского боярина Гордея, князя Ростислава ближника. Его тут в поруб сунуть хотели, да я вытащил.