А Фост Одатэ..
Шрифт:
Вот, черт возьми! Неужто я попался,
И стану сочинять классический сонет?
Долгонько же за мной недуг сей гнался,
Хотя мне, в сущности, не так уж много лет.
Второй катрен составить много проще,
Коль скоро опыт рифмоплетства накопил.
Прочту его друзьям в "Дубовой роще"...
Смотри-ка! Пол сонета я уже слепил!
Возьмемся за терцины. Что за чудо?
Строку к строке я приложил не худо!
А, может, стоит призадуматься всерьез?
А, может, я таким тогда поэтом буду,
Что, не скрываясь, я смогу предаться блуду...
О, Боже! Подтверди сей радужный прогноз!
Я стал развлекать своих друзей сочинением шуточных стихотворений. Осмелюсь привести несколько ернические стишки, написанные в связи с состоянием институтских туалетов. Прошу прощения за ненормативную лексику. Разумеется, стишки подражательные и вызваны к жизни бессмертными строчками неизвестного поэта "Если ты посрал, зараза, дерни ручку унитаза", ну и так далее. Вот некоторые из моих опусов на эту тему, которые теперь, в эпоху постмодернизма, можно, хотя бы с многоточиями, представить в печатном виде:
Дерни ручку, будь, как дома!
Не сри, ученый, напоказ.
А, ежели, бачок поломан,
Говном не пачкай унитаз.
На этом моя клозетная муза не успокоилась и выдала кое-что покруче:
Кто здесь насрал и воду слить забыл?
Кто на культуру ... давно забил?
Кто? Кандидат наук, член-корр. иль лаборант?
Макнуть его сюда я был бы очень рад!
Видимо, не удовлетворившись достигнутыми результатами моего нравоучения, я продолжил:
Достиг ты степеней, признанья, денег,
Но срешь, по-прежнему, как троглодит.
Возьми-ка в руки тряпку, веник,
Тогда никем не будешь ты забыт:
Говно промой, и убери мочу -
И я, поэт клозетный, замолчу.
Наконец, приведу фрагмент политически не корректного, как сказали бы теперь, к тому же совсем уж матерного стишка на ту же тему:
Эй, молдаван! Здесь нету кукурузы, в которую ты мог беспечно срать.
Хоть пищу дал ты для клозетной музы, промой говно, е... мать!
Впрочем, в мужском дружеском кругу и не такое позволительно.
В дружеском кругу не вызывало протеста даже сочинение эпитафий. Вот примеры творчества моей кладбищенской музы тех лет:
Владимиру Алексеевичу Синяку
Здесь Вова Синяк
под землею
лежит.
Никем,
никогда,
он не будет
забыт:
Ведь каждой весной,
полноводным
ручьем
Вино
из земли
ударяет
ключом!
Вот еще один пример:
Анатолию Харлампиевичу Ротару
Ротару, Ройтман Анатол,
Тебе в Раю накроют стол,
Улчор вина преподнесут,
Кырнац в телеге привезут,
Кобзар сыграет "Чокырлие",
А над могилою твоей
Сойдется множество друзей...
Придут, и снимут пэлэрие.
Для случайного читателя поясняю: "улчор" - это глиняный кувшин, "кырнац" - это колбаса, "кобзар" - это скрипач, "Чокырлие" - название популярной народной мелодии, наконец, "пэлэрие" - шляпа. Все это слова из молдавского языка.
Вот еще одна, эпитафия, увы, грустная, поскольку Кеша уже умер:
Александру Валентиновичу Белоусову
Распутник? Праведник? Алкаш?
Непротивленец злу? Задира?
Всем ипостасям сим шабаш...
Спи, Белоусов Кеша, с миром.
Но тогда все это вызывало дружный хохот и служило поводом для достойного продолжения банкета. Теперь же, когда Кеши и в самом деле нет, в воспоминаниях всегда присутствует горечь.
Он был талантливым, умным, образованным и добрым. До самой смерти, наступившей внезапно, в возрасте пятидесяти лет, он никогда не изменял идеалам своей юности. В его доме все еще висел портрет Че Гевары, он по-мальчишески продолжал увлекаться восточными единоборствами, всю жизнь много читал, и читал только первоклассную литературу. Его познания в самых неожиданных отраслях знаний восхищали. Его мнение всегда было искренним и честным, его оценки глубокими и аргументированными.
Он был очень раним и застенчив, поэтому, защищаясь, многим казался, чуть ли не хамом. Он обожал своего знаменитого отца и свою талантливую мать, но, сохраняя стилистику нашей речи, стараясь не выглядеть "профессорским сынком" и "слюнявым интеллигентом", он мог даже о них говорить сурово. Он не изменил однажды избранному пути, не стал заниматься коммерцией, не стремился к другим берегам, продолжая ежедневно заниматься наукой, несмотря на полное понимание происходящей вокруг гибели.
Он гордо стоял на верхней палубе своего корабля и продолжал с улыбкой делать дело, что бы вокруг ни происходило.
Он любил меня, а я очень любил его. С его уходом внутри меня, внутри моего "ментального тела" образовалась пустота, которую уже нечем заполнить. Исчез "контрольный орган моего сознания", и я теперь по инерции долетываю свою траекторию "без руля и без ветрил".
И вся эта книга, в сущности, о нем.
Много позже я написал и прочитал Сене и Кеше стихотворение, озаглавленное "Друзьям":
Не стану я доктором, но, зато я не стану и жуликом.