Чтение онлайн

Таким же манером к вечеру добирались обратно.

— И долго ехать до Красногорска? — спросил я.

— Полчаса.

Так вот объявляет себя наше торопливое время!

Мы свернули с площади на Привокзальную улицу, на которой где-то в самом конце стояла наша путейская казарма.

Привокзальную годы тоже изменили. Теперь она стала асфальтовой с тротуарами по сторонам. Но здесь новая Купавина еще не победила старую.

Со стороны железной дороги, что была совсем рядом, все осталось по-прежнему: низенькие конторы под той же нестареющей охрой, почти скрывшиеся под разросшимися кленами да акациями. Старая баня на высоком фундаменте стояла крепко, как и раньше. Я на мгновение приостановился, дивясь ее непокорности годам. И отец, заметив это, тут же не без гордости сообщил:

— Санко! Верь не верь, мать не даст соврать: в нашу-то баню любители веником поиграть из самого Красногорска приезжают, отбою нет по воскресеньям. Пар держит, как молодая!..

— Правда-правда, — радостно удостоверила мама.

По другую сторону улицы один к одному построились пятиэтажники, одинаковые, как вылупившиеся гигантские цыплята, светло-желтые и ровные. Они ничего не оставили от бараковской стороны и землянушного поселка, с которым мы парнишками все время воевали, нарушили и станционный магазин, на котором всегда приколачивали клубную афишу и приклеивали всякие объявления.

Наконец подошли и к нашей казарме. Выглядела она совсем убогой. Но как только оказались в ограде, со старой скамейки возле кладовок поднялись женщины:

— С приездом, Александр Дмитриевич!..

Я растерялся, оглянулся на своих. К моему удивлению, мать и отец стояли очень довольные.

— Чего же ты, сынок?.. — услышал я отца. — Ответить надо…

Я не совсем ловко поклонился. А мама уже объясняла:

— Саня, это же Варвара Ивановна Полозова. Корнея-то Платоныча, мастера нашего, помнишь? Еще за крушение его забирали вместе с Макаром Заяровым, да потом отпустили. Правда, помер он после войны-то… А это Лизавета, Петра Спирина жена, которого поездом… А это Анисья…

Не сразу воскрешала моя память когда-то близких соседей. Пожалуй, одну Анисью помнил я хорошо, всматривался в нее более внимательно, чем в других. Лишь быстрые, живые глаза стареющей женщины напомнили мне прежнюю Анисью. Но упрека в душе не было.

От всех подала голос Варвара Ивановна:

— Столько годов не видели вас, Александр Дмитриевич, что и не узнать бы на стороне-то. Подумать только: поседеть успели наперед отца…

— Это он в меня, — вмешалась мама. — Я тоже рано зачала…

— Все одно — мужик видный, — подвела черту Анисья.

Все заулыбались согласно. А мы заторопились домой.

После долгой разлуки — долгие расспросы. За ними с купавинской дотошностью меня продержали за столом до вечера, да еще заставили повториться с приходом младшей сестры, жившей своей семьей отдельно от стариков. Бесконечная карусель вопросов умаяла меня вконец, и я решительно переменил разговор, напомнив маме:

— Ты написала, что на Купавиной нынче особого праздника Победы ждут? — И обратился уже ко всем: — А сами об этом ни слова. Так в чем дело? Дата нынче не круглая, как я понимаю?

— А почему мы должны круглой ждать? — сразу взъерошился отец.

— Этот день для Купавиной памятным станет, — попробовала смягчить его мама. — Ты Макара-то Заярова помнишь?

— Конечно. Пропал в войну…

— Нашелся! — сказала она.

— Как так? — опешил я. — Живой?!

— Да нет… — опять вмешался папа. — Героем посмертным стал.

…Если судить по теперешним временам, до войны на Купавиной народу жило не ахти сколько: в маломальскую деревнешку уселились бы. Но, как водится в миру, и в среде купавинского общества были свои уважаемые люди, чей авторитет подвергнуть сомнению не мог никто.

Конечно, были они разные и по должности, и по характеру. Скажем, машинист дядя Ваня Кузнецов прославился необыкновенной лихостью в работе. Или взять Александра Павловича Завьялова, секретаря парткома. Должность у него не рабочая была, как ни верти. А все равно без него на Купавиной ни одно дело не обходилось. И любили его все, наверное, потому, что он никому в совете не отказывал. Той же породы был и Макар Заяров. Отличался от других разве только малословием, отчего и слыл человеком строгим. Ребятня же этого не замечала, потому что Макар в любой просьбе был безотказным, особенно когда дело касалось инструмента или сооружения какого. Говорили, что это он помог Гешке Карнаухову спроворить знаменитый броневик…

На второй год войны, когда стали биться за Сталинград, Макар ушел добровольцем. Жена Мария и дочь Елена, сказывали, хоть и нечасто, получали от него письма. А под конец войны как отрезало: ни одной весточки.

Так и победу встретили.

Потом сделали через военкомат запрос. Дождались ответа, в котором сообщалось, что Макар пропал без вести…

Мария сначала держала надежду, что Макар окажется в плену. Но в разговоре с ней дядя Ваня Кузнецов решительно заявил, что такой человек, как Макар, в плену оказаться не может, потому что живым не сдастся.

— Не тот характер, — объяснил тогда.

А когда о том разговоре прослышал Александр Павлович, то просто удивился людскому несоображению:

— Дорогие мои! Вы что? Забыли, в какое время от Макара последнее письмо пришло? Наши уж по Европе шагали! И не нас, а мы в плен брали.

И уж совсем обидно получилось: сгинул Макар перед самой победой…

Много лет спустя школьная ребятня стала собирать воспоминания своих земляков о войне, о подвигах их, особо почитая погибших. А главное место занял розыск тех, кто пропал без вести. Следопыты из купавинской школы писали в сотни адресов, а когда поднаторели в этом деле, то и с заграничными школярами связь заимели.

И вот, через двадцать с лишним лет, пришло письмо из польского городка вблизи советской границы, которого и на карте не нашли. В нем сообщалось, что в сорок четвертом году возле их городка произошел жестокий бой. В одной из последних атак советский боец закрыл собой амбразуру вражеского дота. Бой прокатился дальше. Убитых не подбирали больше двух суток. И тогда местные жители подобрали тело убитого героя и похоронили на своем кладбище. При бойце был только солдатский медальон, в котором значилось имя Макара Заярова.