Чтение онлайн

— Белые ночи? Здесь? Да ладно!

— Тогда сам придумай объяснение.

Сява послюнявил палец, потёр носок кроссовки:

— Ни разу не видел белую… — И поперхнулся словами.

— Чего уставился, дохлик? — произнёс Гвоздь и с трудом сел. Его голос дрожал, руки тряслись, тело содрогалось в ознобе. И только ноги лежали как две сосиски.

— Сам ты дохлик, — прошептал Сява.

Зажав сигарету в уголке рта, Бузук прищурился:

— Мы думали, тебе хана.

— Не дождётесь, — проворчал Гвоздь, растирая ляжки.

— Вот и верь после этого врачам, — усмехнулся Бузук.

Хирург смотрел на Гвоздя как на привидение и не шевелился. А тот перекатился на четвереньки, качнулся взад-вперёд. Схватился рукой за ветки куста и встал в полный рост.

— Ты это… — Хирург прочистил горло. — Не пори горячку. Тебе надо лежать.

— Отвянь, — огрызнулся Гвоздь.

— Не тошнит?

— Отвали, говорю! — Гвоздь сделал пару неровных шагов к крыльцу, явно намереваясь сесть рядом с Бузуком. Постоял как матрос на шаткой палубе, широко расставив ноги. Сделал ещё шаг, вцепился в садовую лестницу и шумно втянул в себя воздух. — Чем это воняет?

— Пока тебя не было, ничем не воняло, — пробурчал Сява.

— Ах ты ж, паскуда! — разъярился Гвоздь.

Сява стрелой взлетел на верхнюю перекладину.

Гвоздь хотел потрясти лестницу, но сил не хватило. Собственная немощность разозлила его ещё больше.

— Я ж твою детдомовскую шкуру на кошельки пущу!

Понимая, что можно нырнуть на чердак, куда Гвоздь не сумеет взобраться, Сява расхрабрился:

— Одни уже пускали. Теперь с памятников как живые смотрят.

— Ну щенок! — Гвоздь задохнулся от возмущения и закашлялся.

Бузук наблюдал за ними с равнодушным видом и только попыхивал сигаретой.

— Сява! — укоризненно проговорил Хирург и, пытаясь разрядить обстановку, обратился к Гвоздю: — Голова не кружится? Слух, зрение в порядке?

Тот сплюнул на землю, вытер ладонью губы:

— Кости ломит. Мне бы пожрать.

— Нет ничего, — сказал Бузук; его взгляд лениво перемещался с Сявы на Гвоздя и снова на Сяву. — Шнобель спёр рюкзак и ударился в бега.

— Опять Жила проворонил? За один день куча проколов! На Жилу это непохоже. — Гвоздь посмотрел по сторонам. — Где он?

— Ищет крысу.

— С мразотным надо было сразу покончить, — покивал Гвоздь и нетвёрдой походкой доплёлся до крыльца. — Дай курнуть.

Бузук отдал ему окурок и сморщился:

— От тебя и правда воняет. Отойди.

Гвоздь отступил от крыльца. Прикусив «бычок», облапал себя. Провёл ладонью по штанам сзади:

— Воды тоже нет?

Бузук указал кивком на опрокинутое ведро:

— Как видишь.

— Слезай оттудова! — Гвоздь махнул Сяве. — Давай-давай, живо! Мотнись к колодцу.

— Водоносом не нанимался, — послышался дребезжащий от волнения голос.

— В хлебало давно не получал?

Сява притронулся к полоске лейкопластыря на подбородке:

— А ты достань.

Бузук уставился на паренька. В серых глазах с пожелтевшими белками вспыхнули интерес и удивление.

Максима охватило недоброе предчувствие. По его разумению, в тюремной иерархии Сява занимал положение чуть выше Шнобеля и сейчас явно нарывался на нешуточный конфликт с человеком, приближённым к «авторитету». Что ему придавало смелости? Спасительный чердак и вооружённый Хрипатый за спиной? Благосклонность Бузука, который ни разу не поставил Сяву на место? Или болезненная слабость Гвоздя? Зря Сява рискует: аномальная зона щедра на сюрпризы.

Желая предотвратить беду, Максим хотел встать и сам сходить к колодцу, уже согнул здоровую ногу и упёрся руками в землю. В эту секунду Хрипатый столкнул Сяву с лестницы.

Сосчитав ягодицами все перекладины, Сява приземлился на корточки и резко выпрямился. Кулаки сжались, острый подбородок выдвинулся вперёд, отчего бледное лицо стало похоже на полумесяц. В позе и взгляде страх.

— Чего стоишь? Неси воду, — вымолвил Гвоздь добродушным тоном.

Сява вымучил улыбку:

— Не надо со мной как с шнырёнком.

— А ты и есть шнырёнок. — Задранные в усмешке уголки губ придавали Гвоздю клоунский вид.

Скроив обиженную мину, Сява взял ведро и свернул за угол избы. Очутившись вне поля зрения братков, потряс головой. Что на него нашло? Он же знает, чем заканчиваются перепалки с маститыми урками. Везде, и на зоне, и на воле, надо уважать законы тюрьмы. Понимай, что делаешь. Понимай, что и кому говоришь. Понимай, что отвечаешь за свои слова. Сказал — помни: обратного пути нет. Жить по тюремным законам — значит понимать и помнить.

Оставалось надеяться, что Гвоздь остынет и спросит с него по-братски, иными словами, не прибегнет к мордобою, а ограничится назидательной беседой.

Уверовав, что так и будет, Сява потопал вдоль стены дома, тихо напевая:

— Когда я был мальчишкой, носил я брюки клёш, соломенную шляпу, в кармане финский нож. Я мать свою зарезал, отца слегка прибил. Сестрёнку-гимназистку в сортире утопил.

Эту песню когда-то он пел возле костра, в кругу своих приятелей, и не предполагал, что сочинённые кем-то стихи обернутся для него реальностью. С небольшими поправками. Прибить отца Сяве не хватило бы силёнок. И сестры-гимназистки у него отродясь не было.

Приёмные родители пытались приучить Сяву к крестьянскому труду, чем они сами занимались всю свою жизнь. Сява не хотел так жить и ждал, когда повзрослеет и вырвется из рабства. Он всё делал из-под палки: убирал навоз, косил траву, складывал дрова в поленницу. Но больше всего ненавидел ходить за водой, особенно зимой. Колодец находился на задворках коровника, Сява ленился расчищать дорожки от снега, и отец в наказание давал ему коромысло и два ведра. Коромысло большое, для взрослого человека. Вёдра тяжёлые, раскачиваются, бьются о сугробы. Пока семенишь по узкой заснеженной тропинке, вся вода расплещется: и под ноги, и на штаны, и в валенки. Отец ждал, когда дорожка заледенеет, и отправлял Сяву долбить лёд.