Абориген
Шрифт:
Мы долетели быстро, но сесть я смог только с третьего раза.
Только когда я с Кумико на руках подбегал к лесопилке, меня пронзила мысль: а вдруг и док Ригдзин, подхватив семейство, понёсся за счастьем? Но он оказался благоразумен.
Я коротко объяснил, что произошло, он кивнул и велел дочерям быстро разворачивать операционную. Я думал, он заберёт Кумико в подвал, там у него всякие машины и приспособления, большей частью незаконные, но нет – под навесом поставили раскладной стол, столик, лампу, расстелили простыни…
Маруся увела меня на веранду, чтобы я не дёргался зря, и только я успел написать записку шерифу, чтоб он послал кого-нибудь на Коробок, а Маруся – заварить чай, как пришёл док в сопровождении старших дочерей, они сдирали на ходу бумажные передники, местами простроченные красными пунктирами.
– Ну вот, – сказал Ригдзин. – Я называю это: мастерство.
– Что, уже всё? – спросила Маруся.
– Представьте себе, дорогая, – и док самодовольно развалился на плетёном диванчике. – Дорогой Север, ваша девушка вне опасности… если вам, конечно, не взбредёт в голову забрать её немедленно.
– Действительно уже всё? – не поверил я очевидному.
– Действительно. Ну, простейший случай, простейший. И повезло, конечно, мы сразу попали на кровоточащий сосуд, не пришлось искать, зря резать кость…
– Мне можно к ней?
– Сейчас девочки её перебинтуют, отвезут в спальню… Дорогая, налейте и операционной бригаде, они заслужили по глотку хорошего чая. Север, а вы слышали об этом массовом помешательстве, которое охватило полмира?
Кумико пришла в себя вскоре после операции, а теперь спала, именно спала, док накачал её снотворными экстрактами. Рядом дежурила девочка Настя, следила за пульсом, давлением, температурой. Я поцеловал Кумико в тёплую щёку, Настю – в макушку. Вышел. Достал трубочку. Руки тряслись.
Именно в этот момент далеко отсюда исчезла Стена.
Гагарин
Значит, чтобы было понятнее: обычный подвесной мост делают так: от опоры А к опоре Б прокидывают трос или два (можно и больше) и закрепляют в ненатянутом состоянии, потому что если натягивать их, то нагрузка на опоры и на сами тросы возрастает в разы. Потом на этих тросах через более или менее равные промежутки закрепляют тросики более тонкие, свисающие вниз, на которых и подвешивают настил. То есть фишка в чём? В том, что к провисающему тросу подвешено множество маятников разной длины и с разной, естественно, частотой колебаний, и любые возникшие возмущения соседними маятниками немедленно гасятся.
Этот же мост строили, руководствуясь принципом: нарушить как можно больше правил. Распять здравый смысл.
Два параллельных троса, натянутых туго, как струны. На них уложены деревянные доски, металлические решётки, где-то ближе к середине – что-то похожее на дорожные плиты. Наверное, настил этот как-то закреплён.
И всё. Нет даже ограждения.
Длина – судя по навигатору – сто двадцать семь метров. Лететь, если сорвёшься, полтора километра.
Я прошёл немного, два десятка шагов. Уже тут чувствовалось, как мост гудит и подпрыгивает под ногами. Вернулся. Лю стояла тихая и очень строгая.
– Знаешь… – начал было я и замолчал.
В воздухе набухал объёмный, идущий как бы со всех сторон сразу, рокот. Первая волна вертолётов нагнала нас. Трудно сказать, сколько в ней было машин, но уж точно не меньше сотни. Они шли левее нас на высоте островов или чуть ниже, и нужно было всматриваться, чтобы рассмотреть их в дымке. Это был почти ровный строй, фронт, вал, лишь нескольким машинам удалось немного вырваться вперёд; слегка отстающих было больше, чем опережающих, и они растянулись на полнеба. А за ними угадывались уже самые быстрые из дирижаблей…
Лю что-то сказала, я не услышал и наклонился к ней.
– …И все серые окажутся у власти, – говорила она. – И нам тогда…
Она была права, я это знал. Может быть, нам придётся бежать с планеты, и только сегодня для будущего побега предоставляется шанс.
Единственный шанс.
Но почему-то приходилось заставлять себя помнить об этом.
– Давай так, – сказал я. – Ты подождёшь, пока я проеду…
Лю помотала головой.
– Мне так проще…
Она снова помотала, сильнее.
– Я буду меньше бояться…
– А я? – она прошептала это, глядя исподлобья.
Ладно, подумал я. Если этот мост тут есть, значит, его для чего-то использовали. Не просто ведь так.
– Ладно. Значит, отдохнули, теперь вперёд. Держись как держалась, даже ещё мягче, обними меня плотно, прильни – и расслабься, понимаешь, расслабься совсем. Чтоб я тебя чувствовал как себя…
Один из подотставших вертолётов прошёл над нами, развернулся над тем берегом, вернулся, завис. Я махнул ему: лети. Он отошёл немного в сторону, спустился вниз, приподнялся – и я понял, что там сидит кто-то с киноаппаратом и примеряется.
Скотина.
Я переплёл пальцы, прощёлкал суставы, взялся за руль. Подождал, пока Лю примостится на своём месте. Ещё какое-то время смотрел вперёд, фиксируя дорогу, втягивая её в себя и убирая всё лишнее – всё, что могло помешать. Это чем-то напоминало расслабление в таиге – отключаешь всё вокруг, заставляя разум и тело полностью подчиниться… какому-то другому разуму; по-моему, так. Вот и сейчас: ничего больше в мире не было, только вот эта лента, которая ляжет под колёса, вот она уже покатилась навстречу, всё быстрее, быстрее…
Вертолёт прошёл над нами совсем низко, но он был как будто бы нарисованный, а потому совершенно несущественный.
Время от времени лента пыталась ускользнуть из-под колёс, её приходилось ловить, руль колотил по рукам, он колотил всё время, но иногда очень сильно, почти невыносимо. И сам мотоцикл всё норовил вырваться; когда едешь так, то ведь не сидишь, а стоишь на полусогнутых, держа его коленями, и он почти живой. Несколько раз попадался настил из дорожных плит, перед ними нужно было немного сбавлять скорость, а потом отпускать мотоцикл, позволяя ему прыгнуть самому через край плиты – чтоб без толчка. Потом эти плиты потянулись одна за другой, и оказалось, что мост кончился, дальше был довольно большой плоский остров.