Чтение онлайн

Постепенно африканский район сменился испанским, столь же неопрятным, но с приятным запахом жареного чеснока, а тот, в свою очередь, уступил место земле обетованной моих еврейских единоверцев — там суетились мужчины, на головах которых красовались целые беличьи гнезда, а пейсы трепал ветерок раннего лета. Я насчитал шесть крошечных мальчиков в возрасте примерно от трех до восьми лет, с растрепанными белокурыми локонами, из-за которых они походили на юных рок-звезд, — эти мальчики носились вокруг изнуренной женщины, смахивавшей на пингвина. Она семенила по улице с продуктовыми сумками. Что же это, черт возьми, за еврейская женщина, у которой шестеро детей?В России у вас был один ребенок, два, ну, может быть, три, если вам не хотелось делать аборты и вы были очень-очень легкомысленны.

Такси остановилось перед старым, но величественным домом, который опирался на колонны — так старик опирается на свою палку. Приятный молодой хасид с умным выражением лица (я неравнодушен ко всем, кто смахивает на полуслепого) приветствовал меня рукопожатием и, обнаружив, что я не говорю ни на иврите, ни на идиш, начал объяснять мне понятие mitzvah, означающее «хорошее дело». Очевидно, от меня ждали очень важного mitzvah.

— Я на это надеюсь, мистер, — сказал я на своем далеком от совершенства английском. — Потому что боль от обрезания члена должна быть невыносимой.

— Не так уж все плохо, — ободрил меня новый друг. — И вы такой большой, вы даже и не заметите! — Увидев, что у меня все еще испуганный вид, он продолжал: — В любом случае, вас вырубят перед операцией.

— Вырубят? — напугался я еще больше. — О нет, мистер! Я должен немедленно вернуться в свой номер гостиницы.

— Ну, ну, ну, — сказал хасид, поправляя свои очки с толстыми стеклами указательным пальцем. — У меня кое-что есть — я знаю, вам это понравится.

С опущенной головой я последовал за ним в дом. После типичной убогой однокомнатной советской квартиры с холодильником в углу, который трясется, как ракета перед запуском, хасидский дом поразил меня настоящим взрывом красок и света — особенно картины в рамах, на которых был изображен золотой иерусалимский Купол Скалы [1] , и голубые подушечки, на которых были вышиты воркующие голубки. (Позже, в Эксидентал-колледже, я научился смотреть на подобные вещи сверху вниз.) Повсюду лежали книги на иврите с красивыми золотыми корешками — по ошибке я принял их за переводы из Чехова и Мандельштама. Запах гречневой каши и несвежего белья казался домашним и родным. Мы продвигались из передней части дома в заднюю; между моими ногами, подобными стволам деревьев, пробегали маленькие мальчики, из ванной выглянула молодая грудастая женщина, голова которой была повязана платком. Я попытался пожать ее мокрую руку, но она с воплем скрылась за дверью. Все это было очень интересно, и я почти забыл о неприятной цели моего визита.

Затем я услышал какое-то тихое, гортанное гудение — словно это медитировали сто глубоких стариков одновременно. Постепенно это гудение перешло в хор: мужские голоса пели что-то вроде: «Humus tov, tsimmus tov, mazel tov, tsimmus tov, humus tov, mazel tov, humus tov, tsimmus tov, Yisroel». Некоторые слова я узнал: mazel tov — это форма поздравления, tsimmus — сладкое блюдо из моркови, a Yisroel — маленькая, густонаселенная страна на берегу Средиземного моря. Но я понятия не имел, что означают все эти слова вместе. (Как я узнал позже, это были вовсе не слова песни.)

Нырнув под низкий дверной косяк, мы вошли в задний флигель дома и увидели множество молодых людей в мягких шляпах, в руках у которых были пластиковые стаканчики, а также ломти ржаного хлеба и соленые огурцы. Мне сразу же вручили такой же стаканчик, похлопали по спине, сказали: «Mazel tov!» — а потом указали на старую ванну на четырех ножках с когтями, стоявшую посередине комнаты.

— Что это? — спросил я своего нового друга в очках с толстыми стеклами.

— Tsimmus tov, mazel tov, — пропел он, подталкивая меня вперед.

Водка не имеет запаха, но восемнадцатилетний россиянин быстренько понял, что ванна наполнена именно этой субстанцией, в которой плавали кусочки лука.

— Теперь-то ты чувствуешь себя как дома? — закричали мне счастливые хасиды, когда я хлебнул из пластикового стаканчика и закусил соленым огурцом. — Tsimmus tov, humus tov, — пели они, раскинув руки и пританцовывая, и их удивительно голубые глаза горели пьяным блеском.

— Твой отец сказал нам, что тебе, возможно, нужно будет выпить водки перед bris, — объяснил главный хасид. — Так что мы решили устроить вечеринку.

— Вечеринку? А где же девочки? — спросил я. Моя первая американская шутка.

Хасиды нервно засмеялись.

— За твой mitzvah! — воскликнул один из них. — Сегодня ты заключишь договор с Hashem.

— Что это такое? — осведомился я.

— Бог, — прошептали они.

Я выпил еще несколько стаканчиков, удивляясь тому, как лук улучшает вкус водки, однако идея о договоре с Богом пошла не так легко, как водка. Какое отношение имел к этому Бог? Я просто хотел, чтобы мой отец меня любил.

— Может быть, вы бы отвезли меня в отель, мистер? — запинаясь, произнес я. — Отдаю вам последние семнадцать долларов. Пожалуйста, скажите моему папе, что меня уже порезали. Он все равно ничего не увидит там, внизу, потому что я теперь такой толстый.

Но хасиды не купились на мое предложение.

— Ты должен подумать и о нас, — заговорили они нараспев. — Это mitzvah для нас.

— Вам тоже будут резать член?

— Мы освобождаем пленника.

— Кто пленник?

— Ты пленник Советского Союза. Мы делаем из тебя еврея. — И с этими словами они угостили меня еще несколькими порциями луковой водки, так что комната закружилась перед глазами.

— За мобильный mitzvah! — громко закричали самые молодые, и вскоре меня укутали в дюжину бархатных пальто и осторожно вывели в хасидскую летнюю ночь, где даже желтолицая луна была с пейсами, а сверчки пели на мелодичном языке моих предков.

Меня положили боком на мягкое сиденье американского пикапа, причем несколько молодых людей продолжали накачивать меня водкой, а я послушно пил, потому что русскому неудобно отказываться.