Чтение онлайн

Новая промышленная буржуазия, поднимавшаяся с ходом индустриальной революции, была в общем против войны. Она была заинтересована не в сохранении колоний любой ценой, хотя бы ценой военной оккупации и полного подавления, а в растущих рынках сбыта, в расширении торговли. Эта буржуазия не боялась конкуренции едва зарождавшейся американской промышленности и отсталой промышленности стран континентальной Европы. Меркантилистские рогатки ей только мешали. Кроме того, наиболее дальновидные люди из этого класса понимали, что в случае победы над американцами королевская власть попытается прижать и англичан; засилью консервативных лендлордов в парламенте не будет тогда видно конца.

Политическое влияние промышленной буржуазии до Американской войны было слабо, и она не смогла помешать войне. Поражение укрепило ее позиции. В политике это выразилось в том, что в 1782 году, когда война была безнадежно проиграна, лорд Норт был вынужден уйти, и наступило время неустойчивых коалиций в правительстве. Партия вигов могла бы стать выразителем интересов растущей промышленной буржуазии и использовать подходящий момент для прочного захвата власти и проведения назревших экономических и политических реформ. Но среди вигов царил разброд. Их вожди — Шелберн, Фокс, Берк — оказались неспособны проводить самостоятельную политику. Момент был упущен. К власти пришли «новые тори» во главе с младшим Питтом. Прочность их власти в немалой мере определялась тем, что они стали проводить политику, в известной мере устраивающую новую буржуазию.

Смит сохранил до конца жизни личную дружбу с Берком. Но в 1782–1784 годах он окончательно разочаровался в лидерах вигов как в политических деятелях и в последние годы с симпатией относился к Питту.

Он отнюдь не отказался от принципов вигизма (либерализма). Но тори Питт был в его глазах, так сказать, больший виг, чем сами вожди вигов, прозябавшие в бессильной и озлобленной оппозиции.

Очень любопытно пишет о поездке Смита в Лондон в последние годы его жизни лорд Бьюкен, один из первых собирателей биографических данных о нем. Смит вернулся, говорит автор, «тори и питтистом вместо вига и фоксиста, каким он уехал. Но постепенно впечатление ослабевало и к нему вернулись его прежние взгляды, но не связанные ни с Питтом, ни с Фоксом, ни с кем-либо другим».

Смит был дальновиден, связывая свои надежды на прогресс, на рост «богатства народов», с промышленной буржуазией. В экономике, как уже говорилось, интересы класса занимали его лишь в той мере, в какой этот класс в его представлении воплощал в себе силы прогресса и роста.

Соответственно в политике его занимали не партии и лидеры, а принципы, — создание условий, более всего благоприятствующих капиталистам-предпринимателям и, значит, опять-таки экономическому росту. Он считал, что такие условия создает строй, названный позже буржуазной демократией.

Смит, очевидно, видел своеобразную иерархию совершенства государственного устройства среди главных стран.

На верхней ступеньке этой иерархии — американские провинции, колонии Англии ко времени первого издания, независимые штаты — ко времени второго и последующих изданий. С явным одобрением он пишет: «…среди английских колонистов больше равенства, чем среди жителей метрополии. Их нравы более республиканские, и их правительства, в особенности в трех провинциях Новой Англии, до сих пор были тоже более республиканскими».

Смит во многом идеализирует государственное устройство штатов, не говоря уже о том, что он забывает здесь о рабстве. Но он совершенно прав, что в то время это было все же максимальное приближение к строю буржуазной демократии.

Далее идет, разумеется, Англия с ее конституционной монархией и выборным парламентом, что гарантирует не только свободу личности, но и безопасность собственности, и сохранность капитала.

Хотя прямо об этом не говорится, он, видимо, надеялся, что предлагаемое им слияние Англии с ее американскими колониями, учитывая их республиканский дух, поведет к демократизации государства в самой Англии.

В нынешнем парламенте сидит множество депутатов от гнилых местечек — лендлордов и их приспешников. Они и определяют в большой мере политику Британии. А смогут ли они это делать в «генеральных штатах империи», где рядом с ними будут заседать представители американских ремесленников и ирландских крестьян?

На следующей ступеньке — Франция. Конечно, по сравнению с Англией ее правительство «жестоко и полно произвола», но по сравнению с Испанией и Португалией, которые стоят еще ниже, оно кажется либеральным и уважающим законы.

Надо думать, государства Центральной и Восточной Европы и Россию, где существовало крепостное право, он помещал еще ниже. Но о них он мало знал и еще меньше писал.

Смит не был буржуа ни по происхождению, ни по положению в обществе, ни по образу жизни. Он был интеллигент-разночинец и ревниво охранял свою духовную свободу. Это важно для понимания многих черт его характера и взглядов.

Он не был лишен интеллектуального и даже гражданского мужества, но отнюдь не был борцом. Глубокий демократизм совмещался в нем с уважением к существующим социальным граням. Он был гуманен и не любил несправедливость, жестокость и насилие, но без особого труда мирился со всем этим. Он верил в разум, прогресс и культуру, но опасался за их судьбу в этом грубом и жестоком мире.

Из всего сказанного выше ясно, как Смит относился к основным классам общества. Напомню лишь здесь, что он довольно откровенно считал помещиков-лендлордов паразитами и очень критически относился к крупному землевладению.

Одними из самых ненавистных для него социальных типов были политикан и чиновник-бюрократ. Не было у него доброго слова для «того коварного и хитрого создания, в просторечии называемого государственным деятелем или политиком, решения которого определяются изменчивыми и преходящими моментами».

Политики, считал он, склонны к слепому национализму и узости взглядов. Они и чиновники, исполнители их воли, ограничивают естественную свободу, мешают естественному ходу дел, который только и может дать обществу процветание.

Парадокс жизни Адама Смита заключается в том, что его личное материальное благополучие покоилось сначала на пенсии от крупного помещика, а затем на жалованье таможенного чиновника.

Александр Уэддерберн, в дальнейшем барон Лафборо и граф Росслин, противник Франклина в Кокпите, кое в чем подходил под данную Смитом характеристику политика. Даже среди своих достойных современников он отличался непомерным честолюбием и беспринципностью. Травля Франклина для него не была ни долгом службы или патриотизма, ни следствием личной ненависти. Скорее он действовал из политического честолюбия и ради громкой саморекламы.