Адаптация
Шрифт:
Неужели мир, который прежде меня сильно и спокойно радовал, до такой степени изменился? Я не верю, что до такой степени я сам изменился, не верю. Конечно, такую мысль высказал бы на приеме какой-нибудь среднеклассовый психотерапевт в ухоженном московском кабинете. Измени внутри самого себя отношение к внешним обстоятельствам, и все станет великолепно, – участливо сказал бы он мне. Белые помирятся с большевиками, нацисты с евреями, евреи – с газовыми печами.
Но если всегда менять свое отношение к меняющемуся миру, а не пытаться сохранить свое собственное мнение о нем, то зачем тогда научные и культурные открытия, Коперники, Ван Гоги, Толстые? Они не нужны, потому что в любом открытии или книге всегда необходимо идти в поход против общепринятого…
«Но ты же не Ван Гог и не Коперник», – усмехнется знакомой толерантной усмешкой психотерапевт.
И вот здесь бы хорошо, очень неплохо заехать в морду этому успешному психотерапевту, выбить хуком снизу вверх несколько его дорогих, чрезмерно белых металлокерамических зубов, а затем крикнуть этой бездарной сволочи – лучше, нет, не крикнуть, а тихо сказать, нагнувшись над ним, четко и внятно – что именно из-за таких, как он, внушивших себе и внушающим другим, что жизнь элементарна и проживать ее надо тоже элементарно, что именно из-за них и гасится тот божественный огонь, что горит с рождения в каждом из нас, что именно из-за такой вот психотерапевтической сволочной идеологии глупеют и превращаются в медуз наши души в наших солнечных сплетениях.
Но никто никому в рожу, конечно, не заедет. Страх показаться сумасшедшим инфантильным ребенком – не позволит, нет. Ты заплатишь ему, психотерапевту, неплохие деньги за его идиотский прием и уйдешь, взяв рецепт на покупку каких-нибудь цветных таблеток в аптеке. Жизнь примитивна, господа – она ярка и полезна, как десяток плавающих в последождевой луже червяков. Есть, спать, сношаться, искать пищу, добывать ее, снова сношаться, снова есть, снова добывать еду и снова спать. Все. Пока какой-нибудь херувим сапогом от фирмы «Экко» не раздавит в этой луже парочку из вас. Или небесное колесо от фирмы «Мишлен» с ревом не переедет все лужу вместе со всеми вашими жизнями разом. Такова уж реальность. Прими ее как есть, приспособься.
Адаптируйся.
Полюби то, что отвратительно, посмейся тому, что не смешно, стань добрым к тому, что агрессивно, равнодушным к тому, что несправедливо. Одно из психотерапевтических упражнений: стоя перед зеркалом каждый день, улыбаться и весело говорить себе, что ты сильный, влиятельный, удачливый, красивый, умный. А потом идти на улицу, в мир. Навязывание своему лицу улыбки рано или поздно изменит настроение твоей осьминожьей души, и она тоже начнет по утрам улыбаться – как бы станет по утрам зубы чистить, как и ты.
Адаптируйся.
Мой коридорный копт Эни удивил меня за эти дни. Однажды он тихо постучался в номер, и когда я открыл, несколько смущенно спросил, не налью ли я ему виски. У него было хмуро-жалостливое лицо, в руке он держал маленький стеклянный стаканчик. Когда Эни выпил грамм сорок «Джеймесон», лицо его засветилось сознанием глубочайшего счастья. Я даже ему позавидовал, вспомнив, как когда-то в глубоком детстве попробовал впервые привезенную из Москвы пепси-колу и тоже примерно так же был счастлив.
Зря я ему, конечно, налил. Здешний мир не ведает деликатности. На следующий день, рано утром, Эни вновь постучался и уже панибратски спросил виски, но я ему отказал, скривив гримасу и промямлив нечто вроде: «No, I am very busy». Странная форма отказа, правда? К вечеру, вернувшись с пляжа, я обнаружил, что содержимое бутылки «Джеймесон» немного уменьшилось. Было неизвестно, использовал ли при этом Эни свой стаканчик или прикладывался к бутылке губами. Я вылил остатки виски в раковину, а бутылку выбросил в мусорное ведро.
Было шесть вечера. Я встал, принял душ, побрился. Спустившись в холл, спросил ужин. Мечтательно улыбчивый Муххамед мягким жестом пригласил меня сесть за стол, сам вышел из-за стойки и скрылся в двери возле лестницы. Я сидел и смотрел вправо, на стену за колонной, где висели трое часов. На одних было показано время в Берлине, на вторых в Каире, на третьих – в Москве.
Муххамед принес на подносе ужин – тонкие темные лепешки, политый коричневым соусом рис, тарелку с длинными кусками тушеного мяса, два персика и киви на блюдце. «Сок или пиво?» – спросил он. «Стелла», – сказал я. Муххамед вытащил из стоящего возле стойки холодильника бутылку пива, изящно, – было видно, что ему нравится вести себя вот так, – наполнил пивом стакан и изящно поставил рядом бутылку.
Я начал есть, и он отошел, грустно улыбаясь, если мы встречались глазами. Над стойкой работал телевизор – там шли арабские музыкальные фильмы, по театральности напоминающие индийские, и Муххамед с меланхоличной завороженностью, подперев рукой щеку, смотрел на экран. Была в Муххамеде какая-то гуттаперчевая пластичность и тихая, даже почти интеллигентная задумчивость. И в то же время не хватало в нем, как мне казалось, чего-то настоящего. Еда была под стать Муххамеду: без изысков вкуса, но если запивать ее светлым холодным пивом, неплохо и сытно.
Поев, я подошел к стойке, расплатился за пиво и оставил Муххамеду три фунта чаевых. Он улыбчиво поблагодарил. Я спросил, давно ли он работает в этом отеле.
– Год, – ответил Муххамед, – прошел курсы для служащих отелей и приехал в Хургаду из маленькой деревни под Каиром.
– Ну и как?
– Здесь другая жизнь: цивилизация, деньги, – с доверительной улыбкой сказал он. – Конечно, в пятизвездочном отеле больше чаевых, но все же неплохо. И девушки кругом очень красивые…
Он поинтересовался, чем я занимаюсь в Москве и сколько зарабатываю.
Сейчас ничем, ответил я, а раньше получал на телевидении полторы тысячи долларов в месяц. Иногда больше.
Муххамед улыбчиво посочувствовал:
– Мало, наверное? У вас такая дорогая страна, я видел по телевизору. Мне нравится Россия.
– Чем? – спросил я.
– Тут ваши девушки русские в отеле есть, – сказал Муххамед с выражением меланхоличного счастья на лице, – ты познакомился с ними?