Чтение онлайн

– Вера?

– Ну да.

– Знаешь… – чуть покривившись в улыбке, Петр наклонил голову. – Не обижайся, я тебе честно скажу. Если бы ты действительно поверил в Бога, то понял бы, что нормальными словами этого до конца не выразишь. Так что не могу я тебе объяснить, как это – верить. Я только…

Я подождал, пока он помассирует пальцами виски.

– Да… когда-то, лет десять назад, еще до потопа, я спорил с одним человеком… просто верующим, не важно, какой религии, просто верующий был и есть… Я говорил ему: вот ты считаешь, что всем надо молиться, потому что в этом спасение. А как же тогда государственная граница, безопасность страны, культура – что ж, выходит, все надо бросить и только стоять и молиться? И ракеты бросить, и танки, и заводы, и хлеб печь, и медицину – просто всем хором начать молиться? И все, значит, будет в порядке – и граница, и еда сама приготовится, и люди вылечатся? А он мне на это знаешь, что говорит? Да! Именно молиться надо, потому что это все равно будет сильнее, главнее всех границ, ракет и заводов. Не могу объяснить, почему, говорит, но сильнее. Так что, мол, молиться надо и все тут… Махнул я тогда на него тогда рукой, решил, что он просто полный кретин, зомби.

А потом я вдруг понял… Знаешь что? Ведь если серьезно помолиться: по-настоящему, искренне, до конца, по-честному, по той самой честности, когда это уже и не честность в чистом виде, а крик, вселенский вопль души о помощи, да еще всем людям это вместе сделать…ведь это будет даже не цунами, а миллиард ядерных взрывов. Если высвободится такая сила и хлынет в нужном направлении – она же действительно… Если бы все люди на Земле бросили все свои дела и вот так бы искренне… – Петр встал. – Все, Александр, на службу пора. Пойду. А ты заходи, одноклассник, заходи… – он улыбнулся и хлопнул меня ладонью по плечу.

На последнем судебном заседании Анзорина оправдали и освободили из-под стражи в зале суда. Я опаздывал и успел только к концу заседания. У входа я заметил стоящего возле ступенек Анзорина – он с улыбкой пожимал руки подходящим к нему людям, с кем-то обнимался, целовал руки женщинам. Было во всем происходящем что-то купеческое – словно только что были выиграны торги по покупке морского лайнера и все поздравляли покупателя.

Светило яркое солнце. Я чувствовал, что во мне дрожит, шевелится увеличивающийся в размере жаркий ком. У меня было состояние, когда хочется поднять руку и либо перекреститься, либо кого-нибудь ударить. Но ноги становятся чужими, и ты не можешь сделать и шага, не то что руку поднять. Отлепив все-таки ноги от асфальта, я пошел. Анзорин разговаривал по мобильному телефону, отойдя в сторону от своих приятелей. Подойдя к нему вплотную, я сказал:

– Послушай, а ведь я тебя убью.

Мне показалось, что мои слова прозвучали слишком тихо и он их не услышал. Почему так тихо? Я уже собрался повторить их громче, но в этот момент Анзорин повернулся, просквозил меня холодным взглядом и с улыбкой, напоминающей вылезшее из-под сжатых пальцев пирожное, выдохнул: «Ух!». Затем отступил на шаг и выбросил вперед полусжатый кулак. Отшатнувшись, я инстинктивно поднял правую руку – хотя тут же догадался, что его удар имитация. Анзорин расхохотался, щуря слезливые глаза и выпячивая губы.

– А ведь я тебя запомнил, запомнил, запомнил, там еще в зале, твои глаза запомнил… – быстро, сквозь смех, сипло, качая головой с сощуренными глазами, говорил он.

– Проблемы, Василич? – очутился рядом один из его приятелей, верзила в черно-серебристом костюме. Он пристально смотрел на меня.

– Не-а, – закачал головой, отвернувшись, Анзорин. – Все в порядке, Тимофеич. В порядке! Хочу быть добрым, Тимофеич. Добрым хочу быть, братцы! – он вновь засмеялся, повернулся, обнял верзилу за плечо и повел его к припаркованным автомобилям.

Кто сказал, что склонности закладываются при рождении? Может быть, раньше?

Бывает, что прирожденные неубийцы перерождаются.

Когда я сказал, что убью Анзорина и он посмотрел на меня, я увидел в его глазах мелькнувшую тревогу: кто я?

Конечно, он сразу же понял, что я никакой не убийца, такие люди сразу это определяют. Но в то же время он не мог не почувствовать – я это тоже ощутил, – что тот, кто находится перед ним, все же может убить. Иногда, но может. Этот «тот» был не совсем я. «Тот» был во мне.

Наверное, Анзорину очень не хотелось заносить в свое расписание новый неприятный конфликт, ведь его только что освободили от уголовной ответственности. Скорее всего, он теперь начнет выяснять, кто я такой.

Достаточно ли я силен, чтобы противостоять ему? Или же мои слова «Я убью тебя» были трехсекундной вспышкой слабого человека?

Что толку от моих полуслов, полумыслей, если я сейчас, сразу же, на месте не убил его?

Что же, все-таки меня испугал мой страх? Страх суда, тюрьмы, мести со стороны его друзей, которые меня изобьют до смерти тут же, у зала суда?

Убийство запрещено, преследуется законом – а между тем сильные и низкие души только и делают, что убивают таких, как ты.

Сид бы не сделал так.

Нет, не сделал.

Если бы Сид пожалел своего убийцу, он бы честно сказал ему: «Да, мне хочется тебя уничтожить, но мне стало жалко тебя, и я передумал». Или – сказал бы примерно так: «Знаешь, я хотел тебя убить, но испугался за свою жизнь и теперь отказываюсь от убийства из трусости». Даже если бы над ним стали смеяться, если бы его снова ударили кулаком в грудь и вновь убили – он бы сказал именно так. Сид не делал бы из гордости вид, что может, но боится убить – как это только что сделал я.

Я и написал сейчас все это, господа, только потому, что хотел остаться чистым в ваших глазах.

Человек – существо статусное.

Писатель не должен быть человеком.

Человеком он не напишет ничего человеческого.

Литература кончается, господа.

Вот здесь она и кончается – несмотря на все свыше данные ей форы.

К черту литературу!

В январе я устроился работать в новый, только что созданный в Москве журнал, пишущий о распорядке дня делового человека – называется он «Органайзер». Коллектив журнала сплошь состоял из молодых женщин. На собеседовании меня так и подмывало на вопрос «Почему вы решили пойти работать в наш журнал?» ответить: «Потому что его название напоминает слово “оргазм”». Но, конечно, я не сказал этого, а лишь обстоятельно пояснил на словах мою двухстраничную концепцию новой журнальной рубрики «Сколько стоит досуг», которую главный редактор – ухоженная женщина лет сорока с фигурой двадцатилетней – держала в руках. Зная, как важно произвести первое впечатление, я тщательно подготовился к собеседованию. Поэтому, похоже, и победил всех остальных претендентов.

Хотя, может быть, я был принят потому, что в редакции просто не хватало мужчин.

Десятка два вечных посетительниц фитнес-клубов, молодых и привлекательных женщин от двадцати до тридцати пяти лет ежедневно приезжали в редакцию на маленьких, словно отутюженных автомобилях и ежевечерне уезжали на них же.

С первых же дней я почувствовал, что сильно падаю в их глазах, не имея собственного авто. Поэтому, вливаясь в коллективную струю адаптированности, я в первую же неделю отыскал и расчистил от снега свою брошенную возле дома полтора года назад «девятку» – я врезался тогда на ней в кирпичную стену, смял бок и оставил машину так, без ремонта. Если не понимается общий смысл жизни, не хочется настраивать каналы – помните? Тем более нет смысла ремонтировать автомобиль.