Адмирал Ушаков
Шрифт:
– А за зиму на бережку уже надоело, ваше превосходительство, – сказал пожилой матрос.
Федор Федорович расцвел: услышать, что в море лучше, чем на берегу, ему было приятнее всего!
– Не бойтесь – еще поплаваем! Набирайтесь только сил. А как же здесь вас кормят?
Матросы молчали. Кто-то вполголоса высказывал свои соображения соседу.
– Ну, чего шепчетесь? Говорите, не стесняйтесь! – оглядывал Ушаков обступивших его моряков.
– Каша жидковата… – начал кто-то.
– И маслица в ней не сыскать…
– Чухнин масло у себя на дому держит. Кладет – никто не видит сколь!
– Вот господин Чухнин идет к нам. Мы его сейчас и спросим про все, – сказал адмирал, увидев спешивших к нему дежурного штаб-лекаря Франца и госпитального комиссара Чухнина с одутловатым сусличьим лицом.
Ушаков выслушал рапорт дежурного штаб-лекаря о количестве и состоянии больных, а потом обратился к Чухнину:
– Вот больные жалуются, что у тебя каша жидка…
На толстое сусличье лицо Чухнина легла тень.
– Каша? Каша, ваше превосходительство, как следует быть!
– А скажи-ка, сколько ты кладешь масла на одного больного?
– Девятнадцать золотников, ваше превосходительство, – облизывая сохнувшие от волнения губы, отвечал Чухнин.
– А может, на весь котел кладешь девятнадцать золотников? – продолжал с легкой усмешкой спрашивать адмирал.
– Никак нет, ваше превосходительство. Все по закону вешаю.
– А кто видел, как ты вешал масло?
– Ж-жена видала…
– А штаб-лекарь был при этом?
– Никак нет.
– Почему?
– Я вешал дома…
– Почему дома? А где же ты масло держишь?
– Держу у себя в погребе… В нем, ваше превосходительство, холоднее, чем на складе… Боюсь, как бы на складе не растаяло…
– Я думаю, у тебя на дому скорее растает!
В толпе больных кто-то хихикнул.
Лицо адмирала утратило всякую веселость.
– Немедля взвесить масло! В присутствии дежурного лекаря. И отнести на склад. Ежели окажется больше, чем должно быть налицо, доложите мне!
И Ушаков быстро пошел к госпиталю. Рыжий штаб-лекарь Франц бежал сбоку, что-то объясняя адмиралу, а Чухнин отстал.
Он сморкался на землю, со злостью поглядывая на больных, которые только посмеивались.
Пробыв около полутора часов в госпитале, адмирал наконец ушел. Кроме госпитального комиссара досталось и дежурному штаб-лекарю: командующий нашел, что коридоры «обвесились паутиной» и на больных грязное белье.
Вернувшись из госпиталя, Ушаков на минуту заглянул к себе в канцелярию – нет ли чего непредвиденного. Но все оказалось в порядке, и он пошел обедать.
Встречные военные и гражданские почтительно приветствовали адмирала. А Ушаков шел, по-хозяйски осматривая город, для благополучия которого он так много сделал.
От его взора не ускользало ничто.
Вот у строящегося флотского магазейна вольнонаемные мастеровые, собираясь отдыхать в обеденный час, располагались на самом солнцепеке.
Федор Федорович подошел к ним.
– Здешнее солнце не ваше, костромское: поспишь на солнцепеке – голова разболится! Ложитесь в тени, неужели холодно? – сказал адмирал и зашагал дальше.
Потянулись дома семейных морских служителей.
Федор Федорович поглядывал: как живут его моряки, чисто ли содержат дворы?
У одного дома он увидал молодую женщину. Она стирала в корыте белье и тут же выливала в бурьян грязную воду.
Ушаков вошел во двор.
Женщина с удивлением смотрела на такого нежданного, важного гостя. Она смущенно обдергивала подоткнутую юбку.
– Здравствуй, красавица!
– Здравствуйте, ваше превосходительство.
– Чья такая?
– Боцмана Кочина жена.
– Это с «Владимира»?
– С «Владимира»…
– Что же ты, милая, делаешь?
– Стираю, – улыбнулась женщина.
– Почему не пойдешь на берег? Зачем же у себя во дворе грязь разводить?
– Да… на берег далеко…
– Ох ты какая ленивая! Муж расторопный, быстрый, а она как старуха. Вот я ему на тебя пожалуюсь! – пошутил Федор Федорович.
– Я больше не буду, ваше превосходительство! – покраснела женщина.
– То-то же! – погрозил ей пальцем адмирал и пошел дальше.
Федор Федорович шел и втайне надеялся, что сегодня его навестит Любушка.
Денщик Федор конечно же зашел утром к Любови Флоровне и рассказал обо всем: о вчерашней ссоре Ушакова с Мордвиновым, о том, что Федор Федорович всю ночь (денщик, разумеется, преувеличивал) писал, а поутру сказал, что обедать собирается на даче, где будет сидеть один, туча-тучей… (Денщик уже изучил характер Ушакова. Если у Федора Федоровича какие-либо неполадки на флоте, если чем-либо обижают его матросов, адмирал выходит из себя, возмущается и кричит. Но если дело касается только его лично, он переживает все молча, в одиночку.)
И Любушка конечно же не выдержит – примчится на дачу. Сперва она возьмется готовить Ушакову обед (в таких случаях повар Парфен сам уступает ей бразды кухонного правления). А после обеда сядет рядышком с Федором Федоровичем, расспросит обо всем, поймет его лучше, чем кто бы то ни было, посочувствует, успокоит. И от ее участливых, ободряющих, дружеских слов, от тепла ее улыбки неприятность станет казаться меньше и легче…
Вот наконец и его беленький домик, весь в зелени и цветах.
Окна распахнуты. Сейчас можно увидеть, кто ходит там, в этих чистых, прохладных комнатах.