Чтение онлайн

– Ох, слова! Слова! – пробормотал себе под нос прокурор, приковывая к себе внимание свидетельницы.

– Ну а как же бумаги? – повторила она. – Мне нужны гарантии.

– Я все вам растолкую, – пообещала Дубровская, вручая ей свою визитку. – Но ваш допрос окончен. Благодарю за то, что вы смогли прийти.

Девушка пошла к выходу, едва сохраняя невозмутимость. Ее вызвали в суд, наобещали золотые горы, но не дали никаких гарантий. Она оглянулась и пристально посмотрела на подсудимого. Тот поймал ее взгляд...

В ночь перед произнесением заключительных речей Лизе не спалось. Она лежала, разметавшись на прохладных простынях в спальне, и никак не могла найти положение, в котором ей будет удобно. В окно глядела полная луна, и ее светящийся плоский блин завораживал, не давал уснуть. Рядом тихонько похрапывал муж, и его приоткрытый рот и голубая пижама в полоску казались ей сейчас ужасно глупыми. Перед сном он читал книгу, она, как всегда, просматривала свои бумаги. Все было как у старой почтенной семейной пары. Не хватало разве что клубка шерсти со спицами и двух футляров для очков. А может, стаканчика со вставной челюстью? Если так обыденна жизнь в тридцать лет, то какова, интересно, она будет в пятьдесят?

Иногда ей казалось, что она несправедлива к мужу, но обида быстро заглушала раскаяние. Он относился прохладно ко всем ее попыткам как-то растормошить их отношения. Быть может, он считал, что все это не стоит выеденного яйца и все так живут? Но Лизе не хотелось быть как все. Она рассчитывала на то, что ее семья будет уникальной.

Быть может, обида воспринималась ею так остро еще потому, что рядом был пример других отношений, чистых и бескорыстных. Виталий не любил примитивных формул, поэтому его отношения с Вероникой не укладывались в общепринятые рамки. Он бросил вызов обывателям, стремясь показать, что можно любить человека при любых обстоятельствах, но его не поняли, а теперь еще и судили. Люди всегда отрицают то, что не могут понять.

Дубровская чувствовала, что процесс по делу Бойко измотал ее. Она ощущала постоянную усталость и потеряла аппетит. С утра, еле отрывая голову от подушки, она понимала, что весь день проведет в суде, и эта мысль уже не вызывала у нее азарта. Свои недомогания она связывала с переутомлением и обещала себе взять отпуск сразу после того, как процесс закончится. Поедет ли она на море или же будет день-деньской валяться в гамаке на даче, она еще не решила. Вот только Лиза сильно сомневалась, составит ли Андрей ей хорошую компанию в дни каникул. Ведь ей не терпелось отдохнуть и от него тоже.

В общем, так, ворочаясь с боку на бок и вздыхая, она провела в постели не менее двух часов, пока сон наконец не сморил ее. Однако видения были беспорядочными, суетливыми, такими же, как ее беспокойные мысли. Впрочем, одна картинка запечатлелась в ее сознании отчетливо. Ей снился мужчина, облик которого она вначале не могла разобрать, поскольку он находился с ней в одной комнате, освещенной лишь бледным светом луны. Она видела его сильное стройное тело, чувствовала на своей коже прикосновения его рук, изнемогала от желания, когда его губы прокладывали дорожку от ее шеи до вздымающейся от напряжения груди. Ей хотелось рассмотреть его лучше, но неверный лунный свет играл с ней в странные игры, подсвечивая лишь очертания тела, а лицо оставляя в тени.

Впрочем, это было неважно, поскольку, кроме близости с ним, для нее не существовало ничего во всем мире. Она сплеталась с ним в объятиях, отдавая себя с такой страстью, что мир мерк в глазах. Это было великолепно, и казалось, ощущение бесконечного, неземного счастья не покинет ее никогда. Но первые лучи восходящего солнца проникли в комнату, разгоняя ночные тени по углам. Видение разбилось вдребезги, не выдержав соприкосновения с реальностью. Последнее, что Елизавета увидела перед пробуждением, было лицо мужчины, склонившегося над ней. Им оказался Виталий...

В то утро в суде Елизавета чувствовала себя не совсем уютно. И дело было вовсе не в обычном волнении, которое она испытывала всякий раз, когда ей приходилось выступать публично. Она ощущала себя примерно так же, как в тот день, когда прибежала в суд в юбке, надетой задом наперед. И не было разницы, что в тот раз она занималась любовью наяву, а сегодня ночью только лишь во сне. Чувство неловкости было куда более острым, ведь ее ночным неутомимым любовником был клиент – человек, доверивший ей свою жизнь. Ей следовало отчаянно искать аргументы для своей защитительной речи, а не воображать себя нагой, сгорающей от страсти в его объятиях.

Дубровская смущенно улыбнулась Виталию и отвела взгляд, отчаянно делая вид, что интересуется сейчас только своими бумагами.

– Волнуетесь, Лиза? – спросил ее прокурор с понимающей улыбкой. Он начисто отбросил официальность, как только Дубровская сменила стиль одежды. Казалось, что он даже не прочь немного приударить за ней.

– Все в порядке, – ответила она, понимая, что говорит неправду. В ее жизни образовался беспорядок, и это, как ни странно, ей только нравилось. Во всяком случае, она чувствовала себя живой, а не замурованной заживо в семейном склепе.

Судья и присяжные заняли свои места, напоминая Лизе о том, что судебное заседание неумолимо движется к своей развязке. Ее окатила вдруг лавина страха, стоило ей представить, что будет, если Виталия признают виновным. Дорого ему обойдутся любовные экзерсисы его адвоката.

Между тем Латынин уже встал, обращаясь к присяжным с речью...

Прения – самая яркая и ответственная часть судебного разбирательства, когда предоставляется возможность показать себя перед присяжными во всей красе. Нужно блистать красноречием, сыпать шутками и крылатыми выражениями: быть больше актером, чем нудным юристом. Нужно обладать чувством меры и профессиональным чутьем, чтобы понять, кем хотят тебя видеть присяжные: парнем с соседней улицы или же мудрым отцом, дающим наставления своим детям. Прокурор Латынин этими умениями обладал в полной мере, и сейчас, обращаясь к присяжным, он бросал вызов Дубровской, видя в ней уже не хорошенькую женщину, а процессуального противника, которого ему нужно во что бы то ни стало уничтожить.

– В самом начале судебного следствия я высказывал свои опасения, которые, как теперь понимаю, не были напрасными, – говорил он трагическим тоном. – Я боялся, что защита превратит наше заседание в спектакль с элементами мелодрамы. Но действительность превзошла все ожидания, господа! Такой мешанины образов и стилей мне не приходилось наблюдать никогда. Это грубый фарс, затеянный защитой только для того, чтобы сбить вас с верного пути, смутить, одурачить, заставить поверить в сказку о любви, которой не было.