Чтение онлайн

Но женщина, которую, как выяснилось, звали Агатой Циммерманн, была уже записана на 15 часов следующего дня, и я не видел возможности что-то с этим поделать.

Когда приемную покинул последний пациент, я вышел к мадам Сюррюг, которая как раз собирала свои вещи. Она взглянула на меня словно в поисках чего-то и спросила, трудный ли у меня выдался день. Я пожал плечами и сказал, что он был таким же, как и многие другие до него. Вообще-то я был все еще сердит на нее, но все-таки подождал, пока она соберет вещи и наденет жакет, чтобы придержать перед ней дверь.

– Спасибо, – сказала она и вышла под едва моросящий дождь.

Я кивнул, запирая за нами дверь.

– Спасибо вам. До свидания.

– До свидания, месье. До завтра.

Когда я поплелся к себе, ноги не хотели меня слушаться. Одна, представлялось мне, хотела поскорее доставить меня домой, где я съел бы пару бутербродов, уселся в любимое кресло, пристроив ступни на скамеечку, и в ожидании ночи слушал бы Баха. Вторая вела себя беспокойно, напоминая мне о детстве, когда я быстро рос и меня мучили боли в суставах. Коленки так сильно болели, что я расплакался, но отец сказал, едва оторвав глаза от картины, над которой в то время работал: – Ты просто растешь. Это пройдет.

Возможно, ногу тянуло в далекие края. Она никогда не бывала дальше Парижа, никогда не пересекала границ страны. А теперь я стал таким старым, что этому уже не бывать, а боль мучает меня постоянно.

Как бы то ни было, направление пути выбирал я, и я ковылял по вечерней прохладе, пока не добрался до калитки, ведущей в сад дома девять по Рю-де-Розетт. Всю дорогу я непрерывно вдыхал запах свежевскопанной земли: многие из моих соседей разбили клумбы и часами высаживали семена и выпалывали сорняки. Сам же я культивировал непокорные островки мха, образовавшие круги в море травы.

Когда я поел и пространство вокруг меня заполнили словно ватой нежные движения скрипок, в голову мне пришли мысли, которые посещали меня все чаще и чаще. И хотя я знал уже и то, что одна такая мысль влечет за собой другую, и то, какое дурное настроение эти мысли на меня навевают, я не пресек эту мысль. Очевидно, я сам желал сидеть в полном одиночестве и жалеть себя. Почему – так это всегда начиналось – никто не рассказывает о том, что происходит с телом, когда человек стареет? Не рассказывает о ноющих суставах, растянутой коже; о том, что тебя никто не замечает? О том, что когда стареешь, думал я, ощущая накатившую горечь, дело состоит главным образом в том, что собственное я и собственное тело все сильнее отдаляются друг от друга, пока не наступает день, когда человек оказывается совершенно чуждым самому себе. Что в этом прекрасного или естественного?

И как раз когда пластинка закончилась и тишина погрузила меня в полное одиночество, меня осенила сокрушительная догадка: выхода нет. Я буду жить в этой предательской серой тюрьме, пока это не прикончит меня.

– Вот мы и снова встретились. Входите, мадам Циммерманн, – приветствовал я немку, пожимая ее слишком холодную руку. На ней были надеты коричневая юбка и бесформенная черная блузка с воротником “поло”, по крайней мере на два размера великоватая для ее исхудалого тела. Ни намека на давешний пронзительный взгляд; сейчас трудно было понять, как она сумела переубедить доктора Дюрана с мадам Сюррюг.

Может, мне удастся от нее отделаться?

– Устраивайтесь, пожалуйста, на кушетке, как вам будет удобно.

Я показал рукой на зеленую софу, а сам сел в глубокое кожаное кресло, коричневое сиденье которого истерлось местами до лоснящейся черноты.

– Спасибо, но прежде всего обещайте, что прекратите называть меня мадам Циммерманн. Зовите меня Агатой, пожалуйста.

Не принято звать замужних пациенток по имени, но вряд ли ей повредит, если я пойду ей навстречу.

– Как пожелаете.

Она коротко улыбнулась и окинула взглядом помещение, в котором, кроме кресла и кушетки, стояли письменный стол с конторским стулом и два высоких стеллажа, полные книг, которые я когда-то коллекционировал и жадно читал. Затем она осторожно села на кушетку, повернулась и, наконец, улеглась на спину.

– Хорошо. Давайте я снова начну с того, что предложу вам обратиться за помощью к другому специалисту, – заговорил я. – Как вам известно, не пройдет и полугода, как я оставлю практику, и, честно говоря, вряд ли я смогу излечить вас за столь короткий срок. Для вашего блага было бы целесообразнее найти врача, который мог бы наблюдать вас необходимое время, может быть, специалиста из Парижа.

Агата резко вернулась в сидячее положение и воскликнула: – Об этом не может быть и речи! Я не лягу в клинику и лекарств принимать не стану; мне нужен человек, с которым я могла бы разговаривать, и я решила, что этим человеком должны быть вы.

Она выпятила подбородок и устремила мне в глаза взгляд, говоривший, что вытащить ее из кабинета я смогу только за волосы. Вздохнув, я кивнул.

– Ну, если вы так хотите…

– Именно!

– Прекрасно. Когда наши встречи подойдут к концу, я могу направить вас к кому-либо из своих коллег, если в этом будет необходимость.

Она пожала плечами, будто показывая, что это ей совершенно безразлично, и снова легла. Быстрым движением вытерла под носом. И больше не шевелилась.

– Тогда, – продолжал я, – я предлагаю следующее: мы будем встречаться для часовых сеансов два раза в неделю, в 15 часов по вторникам и в 16 по пятницам. Далее. Мой гонорар составляет 30 франков в час. В случае, если вы не сможете явиться на сеанс, я вас прошу известить меня об этом, но вам придется оплатить все сеансы, выпадающие на соответствующие часы, пока вы не уведомите меня, что отказываетесь от моих услуг.

Она кивнула. Я снова ощутил аромат ее духов, который пряным облачком коснулся моего носа. Что он мне напоминает?

– Хорошо. Вам следует знать, что вы можете без опаски рассказывать мне обо всем, что вас тревожит. Ни слова из того, что вы мне расскажете, не покинет пределов этой комнаты, а вот ложь и замалчивания лишь замедляют процесс.

Как всегда, я завершил свой короткий монолог фразой, вовлекающей пациента в беседу:

– А теперь мне хотелось бы услышать, что вас беспокоит.