Чтение онлайн

Алексей потрясенно смотрел на камни, потом отвел от них взгляд и произнес, слегка заикаясь от волнения:

– Пять камней – пять старух. А шестой я видел у Марии Кузьминичны – своей хозяйки... Она его на шее носит, на цепочке...

– Постой, постой, – Тартищев на мгновение привстал в кресле, тут же вернулся на место и яростно потер ладонью шрам, – пять убитых старух и пять камней. Какая здесь связь? – И прикрикнул на Алексея: – Давай соображай! Возможно, тебе показалось и у бабки на шее болтается что-то похожее?

– Не показалось! Точно такой же камень! Я его в руках держал. У Марии Кузьминичны цепочка порвалась, и она попросила отвезти ее к ювелиру, чтобы соединил звенья. А изумруд велела дома оставить...

– Довольно объяснять, – сердито прервал его Тартищев, – говори, что намерен сейчас предпринять?

Алексей быстро взглянул на часы. Одиннадцатый час. А Мария Кузьминична ложится спать не позже девяти... Но все-таки медлить не стоило.

– Я еду к хозяйке, – решительно произнес Алексей. – Думаю, она меня простит, когда я объясню, по какой причине ее разбудил.

– Поезжай, – согласился Тартищев, – конечно, лучше по такому делу Ивана посылать, но он сейчас на ограблении. Час назад сообщили, что взяли ювелирный магазин, вскрыли два сейфа из трех, причем с помощью динамита. Такого в моей практике еще не бывало. Так что в отделении ты меня только по чистой случайности застал. Сейчас еду на место преступления, а ты хозяйку навестишь и возвращайся назад. Работы всем хватит.

Неясное беспокойство, которое проснулось в нем при виде браслета, переросло в тревогу, и Алексей изо всех сил погонял извозчика, хотя и понимал, что вряд ли неизвестный убийца заявится к Марии Кузьминичне сегодняшней ночью. Месяц скрылся за тучами, из которых стал накрапывать мелкий дождик. Постепенно он превратился в солидный ливень. И извозчик поднял верх у пролетки. Это несколько ухудшило обзор, но они уже выехали на Степную улицу. Она пересекала Овражную, на которой и стоял каменный двухэтажный особняк, принадлежавший Марии Кузьминичне – вдове купца первой гильдии Баранова, сгинувшего лет десять назад вместе с санным обозом на пути к Алданским рудникам.

– О, че-е-ерт! – выругался протяжно извозчик и натянул поводья, останавливая лошадь.

– Что там такое? – Алексей высунулся из пролетки и тут же понял, в чем дело. Из переулка навстречу им выползли две костлявые клячи, спины которых укрывала от дождя рваная мешковина. Подобная же рвань лежала на плечах возчиков, сидящих на веревочных сиденьях перед деревянными бочками, содержимое которых однозначно напомнило о себе такой вонью, что Алексей невольно стянул с головы картуз и прикрыл им не только нос, но и рот.

– Давай проезжай! – крикнул он извозчику. Правда, слова застряли в толстой ткани и прозвучали слишком неразборчиво, но извозчик по интонации понял, что пассажир велит ему двигаться дальше, и проворчал:

– Куда ж мне теперя деваться? Они ж всю путь загородили.

– Так крикни им, чтоб убирались поживее! – рассердился Алексей и закашлялся. Двух секунд, которые ему понадобились, чтобы произнести эту фразу, хватило, чтобы вдохнуть в себя миазмы, исходившие от местных «броккарров», [44] и почувствовать, что пироги, которые он отведал у Анастасии Васильевны Синицыной, настойчиво просятся наружу.

Извозчик спрыгнул на землю, и, как показалось Алексею, крайне долго переругивался с золотарями, которые тоже долго и сердито ему отвечали. Наконец извозчик вновь взгромоздился на свое сиденье и раздраженно произнес:

– Поехали, господин хороший, в объезд. У этих голоштанников колесо отвалилось. Пока не приладят, с места не сдвинутся.

Алексей сквозь картуз буркнул что-то неразборчивое, но извозчик принял это за согласие и потянул вожжи, принуждая лошадь завернуть вправо, в почти незаметный в темноте переулок.

Проверив спрятанный за пазухой револьвер, Алексей наконец решился оторвать от лица картуз и впервые в жизни, наверное, осознал, насколько прекрасны самые обычные и привычные запахи – пыли, травы и даже конского навоза, по сравнению с содержимым бочек золотарей.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. И тут же молодой месяц с острыми еще рожками взгромоздился на высокую ель, которая росла за домом Марии Кузьминичны, а звезды, которые только что прятались за тучами, резво высыпали на небосклон и давай перемигиваться, ну точно девки на завалинке при виде пригожего парня.

Пролетка благополучно миновала все кочки и рытвины переулка и выкатила на Овражную улицу. В доме Марии Кузьминичны ни огонька. Но Алексей знал лазейку в заборе, которую ему показал сынишка кухарки, проказливый Николка, и через которую он, чтобы никого не беспокоить, много раз привычно проникал во двор после позднего спектакля местного театра или гастролей какой-нибудь заезжей певицы. Спрыгнув на землю, он велел извозчику подождать, а сам прошел вдоль забора до бани, которая задами выходила на глубокий овраг, отчего улица и получила свое название.

Доска легко отошла в сторону и бесшумно заняла свое место, когда Алексей миновал проем в заборе. Ноги запутались в картофельной ботве, затем наступили на грядку с луком. И Алексей шепотом чертыхнулся. За неполные три недели, что прошли с того момента, как он покинул дом Марии Кузьминичны, на этих грядках многое что успело вырасти, и он, кажется, умудрился причинить существенный ущерб будущему урожаю.

Наконец ноги вынесли его на тропинку, которая привела Алексея к калитке. За ней начинался внутренний, или «чистый», двор, как его называли в доме. По его периметру день и ночь сновал на цепи громадный лохматый пес неизвестной породы по кличке Кусай, которую он то и дело подтверждал на соседских мальчишках, кошках и курах. Последние частенько залетали сюда по своей куриной глупости из-за плетня, отделяющего хозяйственный двор от чистого.

Алексей приоткрыл калитку и замер на мгновение. Было что-то необычное в окружавшей его тишине. И уже в следующее мгновение он понял – что именно! Он не услышал привычного лязганья цепи. Да и с момента его появления в огороде Кусай ни разу не подал голос, хотя пустобрехом был изрядным и не обходил своим вниманием ни пробегающих мимо работниц соседней швейной мастерской, ни дворника, шкрябающего метлой по деревянному тротуару, ни сороку, сварливо перемывающую кости всей округе на соседней березе. И хотя любой добропорядочный пес привык к столь знакомым ему звукам, но Кусай был сделан из другого теста. И на любой шум отзывался таким неистовым лаем, визгом и царапаньем створок ворот, что единственным спасением была метла, с помощью которой дворник на какое-то время загонял его в конуру.