Чтение онлайн

Федор хотел сказать этой девочке, что не обязательно зарабатывать на жизнь в кроватях пьяных нэпманов. Что можно пойти на курсы и получить хорошую рабочую профессию, а потом пойти на рабфак и подготовиться к поступлению в институт. Что, несмотря на то, что с окончания войны прошло лишь четыре года, есть другая жизнь. Что ей бы очень пошел звонкий смех, и стайка подруг с книгами в руках, и хороший парень, провожающий ее домой.

Он наткнулся на взгляд доктора, который говорил, что эти или похожие слова уже были произнесены, но ничего не изменили.

– Раз уж вы все равно здесь, подержите лампу, – попросила доктор. – Мне надо рану зашить.

Шугарин сел на кровать, и Фельтинская передала ему лампу, попросив держать ближе к ране. Когда она достала иглу, девушка испугалась.

– Вы туда не смотрите, – сказал ей Шугарин. – Вы на меня смотрите. – Девушка уткнулась взглядом ему в грудь. – Волосы у вас хорошо пахнут. Гардения, вроде.

– Она, ой! – крикнула девушка, когда доктор уколола рану.

– На меня, на меня, – вернул ее Шугарин. – Бабушка моя, царство ей небесное, тоже гарденией голову мыла. Я маленький был, спрашивал, зачем, в том смысле, от чего она помогает. Она говорила: «Не всё бог создал для пользы. Есть и просто так, для счастья».

– Мне говорили – ой! – она для густоты помогает.

– Это тоже может быть. Вы отвар делаете или так настаиваете?

– Так настаиваю. Отвар меньше пахнет – ой!

– И настоем споласкиваете?

– Я в рукомойник его заливаю пополам с водой и голову под него сую.

– В рукомойник? – переспросил Шугарин. – Интересно как. Бабушка просто из ковшика поливала. Вы не смотрите туда, доктор уже почти зашила. Стежки какие у вас аккуратные, прямо загляденье. Сразу видна женская рука.

– У меня рука доктора. – В голосе Фельтинской слышались нотки раздражения.

– Доктора тоже разные бывают. Мне вот ногу кое-как зашили, шрам кривой остался. А вас рука легкая, совсем незаметно будет.

Фельтинская завязала последний узелок и отрезала ножницами нитку.

– Вот и все, – сказала она. – Осталось только забинтовать. Давайте я лампу на столик поставлю, – предложила она Шугарину. – Вы, наверное, устали держать.

– Нет-нет, вы бинтуйте, я подожду. – Не отрываясь, смотрел как пальцы доктора укладывали петли бинта одну за другой. – Ловко вы.

– Много практики.

– Это да, это я понимаю. Куда лучше, когда у женщины много практики с бинтом, чем, скажем, с наганом.

– Не одобряете эмансипацию? – прищурилась Фельтинская.

– Когда как. Женщины, они ведь очень впечатлительные. Мужчине, чтобы до крайности дойти, серьезные причины нужны. Женщина может на крайность пойти только затем, чтобы доказать, что она не слабее.

Фельтинская закончила перевязку и начала складывать инструменты в свой саквояж.

– Вы не думали, что если женщина берет в руки наган, у нее есть на это причины?

– Это да, – кивнул Шугарин, – без причин такое не случается. Года три назад у нас банда была, грабили нагло, а поймать мы их долго не могли.

– Плохо работаете?

– Бывает, что и плохо. Мы же люди, можем ошибаться. Но все больше потому, что свидетелей они не оставляли. В одном доме пять человек положили, двоим и десяти лет не было. – Он помолчал. – Так вот банда эта целиком состояла из женщин. У каждой из них была своя причина взять в руки наган. Они детей убивали из-за денег, так что, вы простите великодушно, но мне до их причин дела нет.

Тем временем, на кухне рядом со столом, заваленным графинами, рюмками и остатками еды, сидел грузный краснолицый мужчина. Его тягучий взгляд скользил по недавно выбеленным стенам, по грудам немытой посуды, кастрюлям и тряпкам. Вокруг него хлопотала прислуга, сухая старушка в темном платке.

– Это вы, уважаемый, девушку ударили? – осведомился Карагач.

– Ты кто? – спросил клиент, с трудом ворочая языком.

– Представитель неравнодушной общественности.

– Кто?

– За что ударил, спрашиваю?

– Девка эта сама виновата. Делай, что говорят, чего ерепениться-то. Дрянь подзаборная, а туда же: этого не буду, мы так не договаривались. – Клиент оперся на стол, поднялся и дыхнул Карагачу в лицо коньяком. – Я плачу, понимаешь, я ей деньги плачу. Она меня уважать должна. Если каждая шалава будет…

Карагач прервал его речь ударом под дых. Он сложил неудовлетворенного клиента пополам, после чего протащил его по коридору и прислонил к стене у выхода.

– Этого мы забираем с собой? – спросил он у выходящего из комнаты Шугарина и получил в ответ утвердительный кивок.

– За что? – прохрипел клиент.

Карагач повернулся к Коле:

– Коля, вот вы человек, следящий за модой. Это видно по бровям. Посмотрите, что на нем надето. Как можно носить фланелевые брюки с этим убогим пиджаком?

– Так и запишем, – сказал Коля, – несоответствие светлому облику строителя коммунизма.

– Я его и не строю, – возмутился клиент.

– Вот вам еще одна статья.

Из комнаты с саквояжем в руках вышла врач. Она увидела Карагача и впервые за весь вечер улыбнулась.

– Здравствуй, Семен, – сказала она.

– Здравствуй, Оля.

Они смотрели друг на друга со странной смесью радости и робости, как смотрят люди после долгих лет разлуки, когда не знают, как себя вести. Бросаться на шею – слишком пылко, пожимать руку – слишком холодно.

– Я думала, ты в Ростове.

– Я тут по делам.

– Надолго?

– Как получится.

– Я в больнице на Страстном работаю. Живу на Петровке, но чаще ночую на работе. Заходи по старой памяти.

Взгляд ее невольно скользнул вниз на шрам на его шее. Он заметил и застегнулся.