Ахилл
Шрифт:
— Эй, Бусилай, покажи ей, что там у тебя есть!
"Бусилай, ну-ка, ты ее — то! Бусилай, ну-ка, ты ее — это! Ну-ка, ты ее — эдак! Ну-ка, ты ее — так!" Ты, в общем, представляешь себе, что в подобных случаях могут орать фригийцы.
Вот когда они мигом притихли — это когда Бусилай, осклабившись, метнул в нашего юношу копье. Расстояние между ними было шагов семьдесят, а Бусилай лишь едва-едва размахнулся, но тяжеленное копье было пущено с такой чудовищной силой, что насквозь пробило щит и застряло в нем, войдя по середину древка. Небось, все, и зеваки, сидевшие на стенах, и наши притихшие гоплиты, смекнули — это какой же силищи должен быть удар, чтобы пробить щит с двойной бронзовой оковкой!
Да ты сам представь себе! Мало нашлось бы воинов, кого не свалило бы наземь таким ударом!
А наш юноша — он даже не приостановился. Он лишь отбросил бесполезный теперь щит с застрявшем в нем намертво копьем, и с одним коротким мечом в руке, ничуть не замедляя (впрочем, и не ускоряя) шага, продолжал надвигаться на великана.
И, видят боги, никому он уже не казался таким эфирным созданием, каким мог показаться всего мгновение назад!
Да, притихли, притихли фригийские зеваки! Зато по нашим рядам впервые прошелся одобрительный гул.
Бусилай, — хотя, судя по всему, он отнюдь не мозгами был силен, — тоже явно сообразил, что бой может оказаться не таким уж легким, как это ему только что представлялось. Опять издал воинственный рык (забегая вперед, скажу тебе — то был последний в его жизни рык), набычился, прикрылся щитом, обнажил меч, встал наизготовку.
Понемногу юноша начал ускорять шаг, а когда между ними было расстояние в какую-нибудь четверть стадии, разбежался, и, очутившись перед самым носом у Бусилая, вдруг воспорхнул ввысь!
Да, да, воспорхнул! Как на крыльях!..
То, что он возлетел, видели мы, со стороны. А для Бусилая он просто на миг исчез, как для быка исчезает перелетающий через него шершень. Гигант лишь ворочал своей бычьей шеей, и недоставало ума взглянуть вверх.
А шершень наш, рыжеволосенький наш герой, на какую-то долю мгновения завис над Бусилаем, — никто даже не успел заметить, что в этот миг произошло, — затем перелетел через него, перевернулся в воздухе, твердо встал на ноги у него за спиной и, не оборачиваясь в сторону исполина, воздел руки к небу, как делают обычно, торжествуя победу. И меча у него в руках уже не было.
Ну а Бусилай постоял, постоял, что-то своими неповоротливыми мозгами соображая, и наконец, все же сообразив, видимо, что имя происшедшему — смерть, рухнул, как срубленный дуб, наземь. Только тут все увидели, что из выемки над ключицей у него торчит рукоятка меча. Значит, успел, пролетая, все-таки вонзить в него свое смертоносное жало наш рыжий шершенек.
"Слава Пирру! Слава Пирру!" — дружно грянуло из наших рядов.
Унынием веяло со стороны притихшего Птелея.
Но вот что странно — никакой радости не было на лице у победителя. Когда же сам Агамемнон обнял его и начал было произносить какую-то торжественную речь, он лишь кивнул и, не дослушав эту речь до конца, двинулся вдоль наших шеренг в сторону своей повозки.
К городским воротам уже была спешно вынесена наковальня, и вскоре зазвенели молоты кузнецов — это сами жители Птелея, покоренного в один миг одним смертоносным взлетом нашего рыжеволосого юноши, торопились заковать в цепи своего же горько в этот миг рыдающего и стенающего царя Фридона, чтобы, в согласии с его собственной клятвой, данной Агамемнону и троекратно скрепленной именем Зевса, отдать его в микенское рабство.
Сам же Агамемнон вышел вперед и огласил свою волю:
— Слушайте же, птелейцы! Богам угодно, чтобы отныне правил вами от моего имени победитель вашего воина Бусилая наш славный воин Пирр, он же — доблестный Ахилл, царевич мирмидонского племени!
Вот когда я впервые услышал это имя.
— Ну, давайте же! — подстегнул птелейцев Агамемнон. — Кричите: "Слава Ахиллу!"
И те самые птелейцы, которые совсем еще недавно горланили со стен всякие непотребства про "микенского петушка", и про "рыженькую", с которой, де, Бусилай сейчас "то" да "это", закричали сначала негромко, а потом все громче и громче, сами распаляя себя: "Слава Ахиллу!.. Слава Ахиллу!.. Слава, слава, трижды слава великому Ахиллу, мирмидонскому царевичу!"
— ...Ах, Профоенор, мой милый Профоенор! Как хорошо, что ты, приехав из своего Эпира, пришел ко мне! Хоть кому-то я могу рассказать все, о чем помню. Память стариков нуждается в этом, как добрая старинная амфора нуждается в том, чтобы кто-то пил из нее вино, иначе зачем она нужна?
Итак: "Слава Ахиллу!" — грянуло в наших рядах...
А мы, мы кому будем славу возглашать после того, как обрушатся на нас дорийцы с Севера? Боюсь, вовсе не ахейское, а дорийское будет имя у него. Провались я в Тартар, если это будет не так! Нет, и в Аиде не простится Агамемнону, что таких героев под стенами Трои положил. Кто со славой пал, а кто и вовсе бесславно, не оставив для песнопений имени своего... Тревожно, ох, как тревожно мне, Профоенор. Тревожно и грустно...
Впрочем, грусть во время застолья не угодна богам, посему давай лучше выпьем вина, Профоенор. Нет, не этого, кефалийского — оно почему-то всегда навевает на меня тоску. Ты вот что, Фамария, — (он обратился к стоявшей бездвижно рабыне), — разбавь-ка ты нам вина из той амфоры. Вон из той, с изображением Афродиты. Да, да, вот из этой самой, правильно...
УТРО
Чары Киприды. — Елена. — Об одном кулачном поединке. — Конец Тесея. — Хитрость Агамемнона. — Женихи. — Страсть и бегство.
Было еще утро, но солнце уже поднялось чуть выше, и теперь зной начал понемногу заползать даже сюда, в грот. Клеон подал знак рабыне, она смочила холст холодной водой и занавесила им вход. Пока, поутру, это помогло — жара стала отступать.
— ...А изображена тут, на амфоре, Афродита, дорогой Профоенор, — продолжал после этого Клеон, обращаясь к своему гостю, — потому, что вино это — киприйское. Как ты знаешь, в пене вод как раз у берегов Кипра она, Афродита, и родилась, прекраснейшая богиня, дарящая нам величайшую из радостей — радость любви. Киприйское вино сразу унимает все печали, взбадривает душу, и кровь от него начинает сладостно пульсировать в жилах... Отведай-ка...
Ну и как тебе вино?..
То-то же!..
Только пей его не особенно много — оно быстро пьянит, даже разбавленное водой. Это, верно, ее чары, Афродиты-Киприды: все пьянит, чего хотя бы мимолетно коснулась она. Пьянит земля Кипра своими виноградниками, пьянят кипрские женщины (я бывал там; о, если б ты, Профоенор, знал, как утонченна и как пьяняще сладка тамошняя любовь!), пьянит даже то, чего коснулось проклятье Афродиты. Говорят же, что на некоторых красавицах лежит ее проклятье — богиня наложила его, позавидовав их красоте. Но в этом случае — как должна быть пьяняще прекрасна такая красавица, если прекраснейшая из богинь позавидовала ей!