Шрифт:
1
До недавнего времени мне эгоистично казалось, что моя жизнь пошла прахом, когда мама привела в дом широкоплечего, похожего на шкаф мужчину и заявила, что совсем скоро мне предстоит звать его папой.
До того знаменательного вечера мы жили вдвоём, поскольку, как мама рассказывала, мой настоящий отец, услышав про беременность, испарился. Мне та жизнь нравилась, и я не испытывала ни малейшего желания впускать в наш маленький тесный мирок чужого и весьма габаритного мужчину.
Загвоздка состояла в том, что я видела: этот огромный мужчина относился к моей миниатюрной маме с искренним трепетом и обожанием. Что это, если не любовь? В его присутствии мама расцветала. И я научилась вопреки всему вешать на лицо улыбку, сверкающую, как неоновая реклама и такую же бессмысленную.
Отчим меня недолюбливал, но мы оба держались нейтрально-доброжелательно ради мамы. Куда хуже ко мне относилась сухопарая дама лет шестидесяти, его мать и единоличная, согласно документам, владелица загородного коттеджа, куда мы все и переехали. Для меня навсегда останется загадкой, зачем и, главное, как моя мама продала однушку, где мы обитали до её свадьбы.
Прахом моя жизнь пошла через четыре дня после счастливого школьного выпускного.
В конце мая я отпраздновала совершеннолетии, летом получила аттестат о среднем образовании. Я собиралась поступать в институт.
Отчим вёз маму в кино или театр, не знаю. Грузовик протаранил их, вылетев из-за угла. Мама погибла мгновенно. Отчим за жизнь боролся три дня. Я просидела в больничном коридоре вместо вступительного творческого конкурса на специальность журналист. Да, я его всё же полюбила. Он умер, ни разу не приходя в сознание.
Дни до похорон слились для меня в серый смазанный кисель. Не могу их вспомнить. А похороны были больше похожи на праздник, чем на последнее прощание. Море ярких и приторных цветов, парадно-траурные пустые речи и чёрные костюмы.
Жирная точка в моей жизни была поставлена аккурат тогда, когда люди потянулись прочь с кладбища. Ко мне подошла мать отчима и осторожно отвела в сторону.
– Вика, ты уже девочка взрослая, поэтому и говорить буду как со взрослой.
– И? – мне было невдомёк, чего хочет эта щепка, как я про себя её звала.
– То, что мой сын был женат на твоей матери, не делает нас родственниками.
Я кивнула. Хоть в чём-то мы согласны.
– Больше в коттедж ты не приедешь.
– Что?!
– Ты услышала. И да, избавь меня от рассуждений о том, где тебе сиротинушке жить. Не мои трудности.
– Но в доме как минимум вещи моей мамы.
– Все драгоценности и одежду ей покупал мой сын. Они не её. Если ты претендуешь на что-то, обратись в соответствующие инстанции. Суд, например. Прощай, Вика. Прощай навсегда.
Она развернулась и пошла прочь, а я так и осталась стоять с открытым ртом. Сказанное я понимала, а осознать не могла. Я так и осталась стоять одна на обезлюдевшим кладбище.
Очнувшись, медленно вернулась к могилам родителей и зарыдала как никогда. Словно лопнули разом все нити, что привязывали меня к этому миру, к жизни. А когда слёзы кончились, внутри поселилась удивительная пустота. Больше мне не было ни грустно, ни больно. Мне стало безразлично. Я коснулась рукой каждой могилы в знак прощания и побрела прочь. Мне казалась, что им хорошо вдвоём. Я со своим горем нарушала их покой.
Я вышла с кладбища и отстранёно отметила, что денег у меня при себе нет, есть только паспорт, который утром попросила взять мать отчима. Десятка, обнаруженная в кармане не в счёт.
Увидев сквер, я свернула в него и села на одну из лавочек, обняв себя руками и опустив голову к коленям. Наверное, погибать, едва окончив школу, должно быть обидно. Но я по-прежнему ничего не чувствовала. Нет, суицидальных мыслей у меня не было. Я не планировала кидаться с моста или ринуться под колёса в знак протеста. Просто объективная оценка перспектив: смерть от голода. Опускаться до побирушки или того ниже я не собиралась.
У меня не осталось ничего кроме гордости. Её не отдам.
Я так и сидела в оцепенении, краем сознания отметила, что где-то кто-то удивлённо воскликнул, словно увидел чудо из чудес. Потом были шаги. Неизвестный остановился рядом со мной и заговорил с лёгким акцентом:
– Леди, простите, но я вынужден вас потревожить.
Я не отреагировала.
– Леди, – тон стал более требовательным. И моей руки осторожно коснулись. Я резко подняла голову и дёрнула рукой так, что стоявший передо мной мужчина лет тридцати отступил. Я смотрела на него с ненавистью. Несправедливо, наверное, срываться на прохожем, проявившим участие, но он разрушил такое сладкое ничто, в которое я погрузилась, сев на лавочку.
– Леди, простите, – вновь заговорил он, ни сколько не смущаясь моей реакцией.
– Скажите уже чего вам надо и проваливайте, – знаю, грубо, но сейчас мне всё равно. А этот нахал расцвёл улыбкой, словно я призналась в большой и чистой любви к нему до гроба.
– Леди, вы в магию верите?
– Чего? – я опешила.
– В магию верите? – повторил он. Больной? Сектант?
И тут я его рассмотрела. Пепельный кучерявый блондин с водянистыми глазами. Одет в серую обтягивающую водолазку и чёрные брюки со стрелкой. На мизинце левой руки крупный квадратный перстень. А на правое плечо за одну лямку накинуто нечто среднее между портфелем и мешком. Он улыбнулся ещё слаще и продемонстрировал ровные белые зубы.
– Удовлетворены осмотром?
– Валите, а?
Он сел на мою лавку, но надо отдать должное, оставил между нами хорошую дистанцию и руку на спинку скамейки закидывать не стал.
– Леди, лично я убеждён, что проблема существования магии решается также как проблема существования зелёных человечков на Луне.
Моей реакции он не дождался, поэтому продолжил рассуждать:
– Можно с пеной у рта доказывать, что жизни на Луне не существует, но достаточно, чтобы какой-нибудь луноход изловил всего одного зелёного человечка, и проблема решена ровно до тех пор, пока какой-нибудь особо мудрый муж не докажет, что это вовсе и не человечек, а жаба пупырчатая не вовремя на космодром заскочила.