Акимуды
Шрифт:
– Блядский город! Подонок! Кто автор? Какой засранец!
Главный прочитал еще одно перехваченное письмо.
Ну, все, сказал он. Это будет его последнее письмо!
По телевизору – по всем трем центральным каналам – в прайм-тайм неожиданно – бомба на всю страну! страшный шок! караул! – показали компромат на нашего спасителя, спортсмена и воина, на нашего Главного.
Мы увидели его любовь к трансвеститу, который обмазывает его по ночам шоколадом. Только шоколад ли это? Что-то слишком жидкое для шоколада.
– Кто проплатил? – спросил Главный у начальников телевидения.
– Мы не виноваты! – закричали они.
Главный выдвинул план войны против Акимуд. Куроедов появился у меня:
– Вы случайно не знаете, где находятся Акимуды? В какой части света? Вы же близкий к нему человек.
– Да не такой уж и близкий!
– Отрекаетесь? Ревнуете? Знаю-знаю, она ушла к нему. А где находятся Акимуды – знает? Ну, что вы молчите! Зяблик вас предала. Мы с вами – товарищи по несчастью.
– Зяблик знает ли? Может быть.
Сижу и пишу свою жизнь. Это и есть роман. Не делайте из меня литературного Димитрова! Не поджигал я ваш Рейхстаг! Все началось с того, что Кремль объявил: Россия встает с колен. Однако, для того чтобы большому телу встать с колен, необходимы, очевидно, вспомогательные предметы – ими оказались имперские костыли. Где их взять? Все соседние страны бывшего СССР не только не захотели ими быть, но, как дети на школьной перемене, разбежались в разные стороны. Русь обиделась и замкнулась в себе.
KREVETKO: Есть, например, здесь один такой, который почти совсем разложился, но раз недель в шесть он все еще вдруг пробормочет одно словцо, конечно бессмысленное, про какой-то бобок: «Бобок, бобок», но и в нем, значит, жизнь все еще теплится незаметною искрой…
HANURIK: Довольно глупо. Ну а как же вот я не имею обоняния, а слышу вонь?
VOLGUIN: Это… хе-хе… Ну уж тут наш философ пустился в туман. Он именно про обоняние заметил, что тут вонь слышится, так сказать, нравственная – хехе! Вонь будто бы души, чтобы в два-три этих месяца успеть спохватиться… и что это, так сказать, последнее милосердие… Только мне кажется, барон, все это уже мистический бред, весьма извинительный в его положении…
BARON: Довольно, и далее, я уверен, все вздор. Главное, два или три месяца жизни и в конце концов – бобок. Господа! я предлагаю ничего не стыдиться!
KREVETKO: Ах, давайте, давайте ничего не стыдиться!
AVDOT'YA IVANOVNA: Ах, как я хочу ничего не стыдиться!
KLINEVICH: Слышите, уж коли Авдотья Ивановна хочет ничего не стыдиться…
AVDOT'YA IVANOVNA: Нет-нет-нет, Клиневич, я стыдилась, я все-таки там стыдилась, а здесь я ужасно, ужасно хочу ничего не стыдиться!
Достоевский – создатель интернета. Социальные сети зародились в его рассказе «Бобок». Оттуда все вытекло и потекло… Достоевский изобрел вечный троллинг. Полуразложившиеся трупы кувыркаются и ковыряются во всем. Их слова кишат романтическим гноем. Зашевелились в клоаке Бобка блогеры. Они берутся обсуждать все: от Бога до срущих баб – и при этом с ядовитым апломбом. Они – змея и жертва ее укуса. Они кусают меня, но, в конечном счете, они жалят свой собственный хвост. Течет ядовитая слюна. Здесь каждый равноподобен Шекспиру. Здесь – отвязанные. Полугнилые трупы рассказывают, как они боялись оставаться у любовников: сортир напротив спальни, и они боялись перднуть так, что он услышит. И вообще ужасно боялись перднуть.
Вся страна верила в нашего Главного, и он верил в себя, но стране он не верил. Впрочем, среди царей он был не одинок. Мало кто из царей верил в страну. Вернее, некоторые поначалу, может, и верили, но потом – едва ли.
– Какой народ – такие и песни, – говорил Главный самому себе.
В конечном счете, он понял, что Россию лучше не трогать, что это такой организм – он кое-как сам живет, ползает, но не умирает, а если его лечить, может и умереть.
Когда Главному впервые сообщили об Акимудах, он глубоко задумался. Потом он сказал то, что потрясло его окружение:
– Странно, что они не приехали к нам раньше.
Он, не смотря помощникам в глаза, не спрашивая благословения у Патриарха, сказал, что хочет снова встретиться с Послом.
Такое порой бывает: думаешь, уже никогда не встретишься с человеком, что все, отношения кончены, а на следующий день сидишь ешь с ним в ресторане. Так вышло и у нас с Зябликом. Мы сидели в ресторане. Я был немногословен.
Мужчина должен быть лаконичен. В противном случае все, что бы он ни сказал, может быть обращено против него.
– С чего ты взял, что я с ним спала?
– Что же ты с ним делала у себя дома?
– Разговаривала. С ним безумно интересно.
– Так женщины говорят о мужчине, в которого они влюблены.
– Мы говорили о тебе.
– Да? – удивился я.
Как полезно в книге прятаться за ширму лирического героя! Так все и делали. Наряжались и выступали. Про лирического героя можно сказать: он был одарен Богом, а не выполнил предписаний. А про себя скажешь такое – все заорут: а кто тебе это сказал, что ты одарен Богом? Ты – маньяк и мегаломан. Про себя надо писать осмотрительно и кисло, чтобы не взорваться вместе с повествованием.
– Ты обижаешься! А ты между тем мне нужен. Я не спала с ним.
– Врешь!
– Я боялась с ним спать. Понимешь, он – разработчик всяческих человеческих религий. Он их все прописал. Ну, типа политтехнолога. Только круче. У меня есть к тебе предложение. Объясняю. Я без тебя с ним не справлюсь.
Мне без него будет неинтересно. Согласен?
– А Куроедов?
– Отставка.
– Что он еще сказал?
– Там богов, кажется, полным-полно.
– А где его папа?
– На Акимудах.