Чтение онлайн

Я выкинул банку. Достал из рюкзака вторую и пшикнул. Огляделся. Никого. Стряхнув с лавки песок, сел и, глотнув пива, стал слушать девятую песню. Она началась незамысловато. С гитарного треньканья на восточный мотив. Когда перебор повторился четыре раза, его усилили тарелки, скретчи и басуха. Звук стал качёвей, но остался назойливым. В таком формате перебор повторился ещё четыре раза. Наконец грянул речитатив, как у Deftones, и всё затмил, но тюркская гитара продолжала зудеть на фоне. Я лениво почесал ухо. Зевнул и вдруг почувствовал себя уставшим и расшатанным. «Как Лёнька зимой две тысячи третьего», – подумал я, а Шинода подтвердил это в конце куплета…

Кое-что из этого Лёнька сказал мне той самой зимой две тысячи третьего. Почти две тысячи четвёртого. В канун Нового года, когда Россия в едином порыве гуляла и пьянствовала, а во Владимире было как везде: снежно, нарядно и весело. Люди бездельничали, влюблялись и били друг другу морды, а я выделил часик и сидел за компьютером, записывая клипы на сидиэрки, чтобы потом отправить их другу в Пермь. В дверь позвонили. Мама готовила «шубу» и оливье, поэтому открыл я. Передо мной стоял Лёнька. В осенней куртке, кедах, без шапки и шарфа. Он дрожал и в целом выглядел плохо. Худой и с нездоровым лицом, на котором проступали красные пятна и печать деградации. Лёнька зашёл трезвым, и тем отчётливее она была заметна.

Но дело было не только во внешности, изменилось отношение к нему. Его образ жизни стал обыденностью для окружающих. Теперь, если он валялся, никто ему не помогал. Максимум звонили и сообщали: «Там ваш Лёня, у третьего подъезда. Заберите». Если начинал буянить, вызывали милицию. Та приезжала и успокаивала его дубинками. На Лёньку все махнули рукой. Кроме бабушки, конечно. Она продолжала о нём заботиться, искала, таскала, отпаивала. Кормила обедом и даже иногда помогала деньгами, потому что остальные перестали давать ему в долг, но ко мне Лёнька зашёл впервые. Не знаю, может, из-за детской площадки, а может, потому что дорожил нашим прошлым, ведь для опустившегося человека былые деньки всегда дороже, чем для обывателя. Для первого это – соломинка, для второго – только воспоминания.

– Привет. Как дела? – спросил Лёнька.

– Привет. Нормал. Сдаю первую сессию. Вот приехал домой на праздники. – Я смерил его взглядом и хмыкнул: – А у тебя, смотрю, без изменений.

– Да, – подтвердил он и выдавил улыбку, но как-то по-лакейски – жалко и подобострастно. Не в своём стиле.

Повисло неловкое молчание.

– Давно не виделись, – наконец сказал я.

– Да, – повторил он.

Мы продолжали стоять в дверях. Мне и в голову не пришло пригласить Лёньку внутрь – своего бывшего лучшего друга, настолько это казалось неестественным. Он и не просился, видимо, привык к разговорам в таком формате.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Нет, то есть да. Вот зашёл увидеться. Давно же не виделись. – Он смутился и опять изобразил улыбку, а после некоторой паузы добавил: – Помнишь, мы с тобой детали сдавали?

– Да, конечно. Конденсаторы, кажется.

– Именно! – Лёнька взбодрился. – Я тебе тогда вернул пятьдесят вторые. Помнишь? Круглые.

– Которые как летающие тарелки?

– Да, да! Давай сдадим их – и деньги пополам?

– Ты же сказал, они копейки стоят.

– Скупщик тогда ошибся. Дебил просто! Ну и хорошо, что дебил. Теперь выгоднее продать можно. Спрос большой. Говорят, в Америке дефицит цветного металла, так что продадим эпик. Пятьдесят вторые у тебя же с чёрной крышкой?

– Без понятия! – ответил я.

– С чёрной! Я точно помню. Это эпик! Там много тантала и серебра. К тому же с тех пор цены выросли. Спрос больше, а предложение упало. Это всё из-за Америки. – Уши у Лёньки покраснели. – Нужно спешить! Хорошо бы сегодня всё сделать. Я быстренько смотаюсь на барахолку. Там скупщик новый. Лох пока. Впарю ему в два конца.

– Я сейчас не могу. Мама дома.

– Давай вечером тогда я зайду? – сделал он ещё попытку.

– Нет.

– Ты мне должен, – вдруг сказал Лёнька и посмотрел на меня, как в старые добрые.

Передо мной стоял начальник, а я опять был подчинённым. Лёнька требовал, и я заколебался.

– Что должен? – тихо спросил я.

– За детскую площадку.

– Но… – я оглянулся, проверив, где мама. – Это было давно. Больше двух лет назад. Я же ни в чём не виноват. Что я мог сделать тогда?

– Но ты ничего не сделал.

Пауза.

– Лёньк, деталей больше нет, – соврал я. – Отец заезжал. Забрал все свои вещи. И паяльник – тоже. Ничем не могу помочь.

Мы недружелюбно смотрели друг на друга.

– Почему же? Можешь.

– Как? – Я вышел за дверь и прикрыл её.

– Дай двести рублей. – Лёнька ухмыльнулся. – Сто – за испорченную жизнь и сто – в долг. На месяц.

Я сжал зубы от злости. Был у него ещё порох в пороховницах.

– Ссышь, что не верну стольник? – спросил он. – Не ссы, Серёга, отдам с получки. Меня взяли грузчиком в «Стекляшку».

– Хорошо. Подожди тут.

– Эпик! – сказал Лёнька, а я зашёл в квартиру и запер дверь на ключ.

– Кто там? – спросила мама.

– Знакомый один. Надо ему диск «Оффспринга» [11] отдать, – опять соврал я, потому что мама была в курсе Лёнькиных дел и всё это ей очень не нравилось.

Я вернулся в подъезд. Лёнька стоял там же, облокотившись на стену.

– Давай поднимемся между этажей, – сказал я. – Ты же куришь?

– Курю.

– Покури тогда. Поговорить надо.

Мы поднялись на площадку между третьим и четвёртым этажами. Лёнька вытащил из кармана пачку «Тройки» и предложил мне сигарету. Я отказался. Лёнька закурил и, глубоко затянувшись, выдохнул мне дым в лицо. Я закашлялся и, размахивая руками, сделал шаг в сторону.

– Ты чего?

– Не нравится? – Лёнька улыбнулся.

– Не нравится, – ответил я.

– Мне тоже не нравится, когда мне читают мораль. Ты же за этим меня позвал? – Он вдруг рассмеялся. – Так уж и быть, отработаю стольник, который в долг. Послушаю тебя. Можешь начинать!

– Зря ты так. Я же помочь хочу.

– Ты помог уже на детской площадке. Давай выкладывай, чего хотел. Мне идти нужно. Дела.

Пауза.

– Зачем тебе деньги? Опять? – спросил я как можно жёстче.

– Да, представь себе, опять. – Лёнька затянулся и снова выдохнул мне дым в лицо. – Это всё?