Александр II
Шрифт:
Выдержав паузу, добавил:
– Подобные откровения председателя конгресса заставляют нас, любезный Пётр Андреевич, быть готовыми ко всяким неожиданностям и проявлять осторожность и твёрдость.
Минул месяц…
Месяц российская делегация в полном одиночестве отражала ежедневные атаки европейской дипломатии, где оружием служили шантаж и угрозы.
13 июля 1878 года Берлинский трактат наконец был подписан.
Перед отъездом, последний день, князь провёл за письменным столом. Он готовил отчёт о конгрессе.
Давно отцвели липы на Унтер ден Линден, но приторно-сладкий дух, замешанный на сырости Гольфстрима, ещё носился в воздухе. Из открытых дверей ресторана вырывалась музыка и гул голосов.
Горчаков встал, подошёл к окну. Блёкло горели газовые фонари, щедро светились рекламы магазинов, уличные торговки продавали горячие сосиски и бутерброды, жарили на мангалах каштаны…
Утром российская делегация покинет Германию. Князь неважно чувствовал себя в Берлине, дышалось с трудом, лёгкие свистели, как дырявые кузнечные мехи. Особенно болели ноги. Иногда недомогающий российский канцлер не присутствовал на заседаниях конгресса, и тогда к нему являлся Шувалов с докладом и спрашивал совета…
По ту и другую сторону улицы тёк говорливый людской поток. Катили по булыжной мостовой экипажи, фаэтоны, проезжали верховые. Цокали копыта, стучали кованые колёса карет…
Горчаков вернулся к столу, записал: «В Берлине Бисмарк оставил нас в изоляции перед представителями Австро-Венгрии и Англии…»
И снова князь мысленно перенёсся к работе конгресса. На открытии конгресса Бисмарк, уподобившись фарисею, призывал делегатов к взаимному уважению и: уступкам, на что Горчаков заметил Шувалову:
– Железный канцлер выступает как честный маклер, однако его язык выражает нечто противоположное тому, о чём он думает.
Дьюла Андраши уже в цервой речи подверг сомнению необходимость существования самостоятельного болгарского государства с соответствующими границами. Австрийского министра поддержал Бисмарк. Обратив взгляд на Горчакова, он как бы задавал ему вопрос:
– Стоит ли России рисковать, балансируя на грани войны с соседней великой державой из-за большей или меньшей протяжённости границ Болгарии?
Отбросив английскую чопорность, лорд Биконсфилд держался вызывающе. Его речи были крикливыми, запальчивыми. Он обвинял Россию в концентрации армии под Стамбулом, на что Горчаков ответил ему невозмутимо:
– Дунайская армия продолжает оставаться на исходных позициях, и тому виновницей Англия. Она подстрекает Порту. Но я бы хотел задать вопрос сэру лорду Биконсфилду: зачем британские дредноуты [82] маневрируют у Босфора и объявлен призыв резервистов в английскую армию?.. И ещё, господа, вам прекрасно известны факты массовой резни христиан в Оттоманской Порте, как на Балканах, так и на Кавказе. Разве вы желаете повторения кровавой оргии?
82
Крупные броненосцы с дальнобойной артиллерией.
Почти на каждом заседании Горчаков твердил:
– Пока не создана независимая Болгария, российские солдаты останутся на Балканах для охраны порядка…
Опасения Горчакова сбылись. На конгрессе Россия оказалась в изоляции. Он, министр иностранных дел, почувствовал это на первых заседаниях…
Князь недоволен собой, болезнью, его раздражал состав российской делегации. Он хотел взять в Берлин Игнатьева, но государь навязал Шувалова. Убри оказался безгласной личностью. Военный советник генерал Анчурин не имел голоса.
Ни Черногорию, ни Сербию не допустили к участию в конгрессе, игнорировали их государственные интересы.
– Да-с, – вздохнул Горчаков, – Биконсфилд и Андраши сыграли в одну дудку.
Российскому министру иностранных дел передали разговор, состоявшийся между Биконсфилдом, Андраши и Деказом на приёме в английском посольстве.
– Наша цель – ликвидировать победы России, – сказал британский премьер.
– Только ли? – удивлялся француз.
– И укрепить наше влияние на Ближнем Востоке, герцог, – закончил Биконсфилд.
В разговор вмешался Андраши:
– Австро-Венгрию волнует Западная Европа, и особенно Балканы. Мы обязаны предотвратить создание нового славянского государства.
Горчаков подумал об Игнатьеве. Ещё в Сан-Стефано тот отстаивал идею союза балканских народов. Накануне отъезда делегации в Берлин граф сказал Горчакову, что он-де против того, чтобы Босния и Герцеговина отошли к Австрии…
…Да, здесь, в Берлине, Игнатьев был бы надёжным помощником ему, Горчакову. Игнатьев не Шувалов. От российского министра иностранных дел не укрылось, что его планы нередко становились известны Бисмарку прежде, чем он, Горчаков, с ними выступит на заседании конгресса.
Берлинский конгресс заставил Россию поступиться некоторыми статьями Сан-Стефанского договора… У Болгарии урезали южную часть Черноморского побережья… Австрия вводила войска в Боснию и Герцеговину… Англия добилась права на Кипр… Встали на пути объединения армянского народа, вернув Западную Армению под власть Турции…
Горчаков не раз вспоминал разговор с царём. Как-то Александр сказал ему:
– Овладев Карсом, Баязетом, Ардаганом и иными землями, захваченными турками, мы воссоединяем обе части Армении.
На что он, российский канцлер, ответил:
– Ежели на конгрессе нам не удастся отстоять единую Армению под российским правительством, предчувствую многие страдания народа армянского, коему суждено будет оказаться в составе Оттоманской Порты…
Что и случилось…
Подписав Берлинский трактат, Горчаков заметил Шувалову и Убри:
– Султан не простит Лондону Кипра, а Вене Боснии и Герцеговины…
– Ваше сиятельство, – сказал Убри, – Бисмарк заявил корреспонденту газеты «Таймс», что дал миру сколько возможно и содействовал его сохранению.