Александр Солженицын: Гений первого плевка
Шрифт:
Да, можно предположить, что именно здесь все особенно ненавистно Солженицыну. Во-первых, Ворошилов тут назван — в 20-е годы! — офицером, и это оплеуха эстету, ибо он божился, что слово «офицер» было под запретом, что за него чуть ли не срок давали. Во-вторых, своей крови за СССР Исаакович, разумеется, не пролил ни капли, а чужую — случалось. Так, однажды, чтобы только угодить начальству, опасаясь, как бы оно вдруг не попрекнуло, приказал солдату Андреяшкину восстановить под обстрелом порванную связь, т.е. послал на верную смерть, и тот из-за холуйства своего командира перед начальством «сумел пролить кровь за СССР», погиб.
О песне «Если завтра война» (1937) пишет: «благодушно-успокоительная, как мы моментально разобьем врага». Ну хоть бы раз правду сказал, козел!.. Какая благодушность, какая успокоительность, если в ней говорилось, что война может разразиться в любой час — если не сегодня, то завтра — и что к этому надо быть заранее готовым:
Если завтра война, Если завтра в поход — Будь сегодня к походу готов!Больше того, в песне звучал призыв даже не дожидаться, когда враг завтра нападет, а уже сегодня:
Поднимайся, народ, собирайся в поход, Барабаны, сильней барабаньте! Музыканты вперед! Запевалы вперед! Нашу песню победную гряньте!И нет в ней ни слова о «моментальности разгрома» врага, но есть твердая уверенность в конечной победе: «Мы врага разгромим». Это и произошло.
Из песен М. Блантера дремучий ревизор не посмел назвать ни одну песню, а лишь поставил его в один ряд с коллегами: «Сколько же они все (!) настукали оглушительных советских агиток в оморачивание и оглупление массового сознания — начиняя головы ложью и коверкая чувства и вкус» (там же, с. 321). Господи, и этот фабрикатор несъедобщины, настукавший ее в десятках томов, еще лепечет о вкусе!..
Блантер около двадцати песен написал на слова гениального Михаила Исаковского, только по недоразумению не зачисленного Солженицыным в евреи. Так что, их «Катюша», облетевшая весь мир, ставшая в годы войны гимном итальянских партизан, это советская агитка? А их же «Летят перелетные птицы» — «начинка голов ложью»?
Пускай утопал я в болотах. Пускай замерзал я во льду, Но если прикажешь ты снова, Я все это снова пройду…К Солженицыну это никакого касательства не имеет. Не утопал он и не замерзал, порой в землянке жена была под боком, грела. И прошел он далеко не «все это», что выпало народу. А уж о готовности «снова пройти» и говорить смешно.
Вспомним, наконец, и это:
Враги сожгли родную хату, Сгубили всю его семью. Куда ж теперь идти солдату, Кому снести печаль свою? Пошел солдат в глубоком горе На перекресток двух дорог, Нашел солдат в широком поле, Травой заросший бугорок. Стоит солдат — и словно комья Застряли в горле у него. Сказал солдат: «Встречай, Прасковья, Героя — мужа своего…» «Готовь для гостя угощенье, Накрой в избе широкий стол, — Свой день, свой праздник возвращенья К тебе я праздновать пришел…» Никто солдату не ответил, Никто его не повстречал, И только теплый летний ветер Траву могильную качал. Вздохнул солдат, ремень поправил, Раскрыл мешок походный свой, Бутылку горькую поставил На серый камень гробовой. «Не осуждай меня, Прасковья, Что я пришел к тебе такой: Хотел я выпить за здоровье, А должен пить за упокой.» «Сойдутся вновь друзья, подружки, Но не сойтись вовеки нам…» И пил солдат из медной кружки Вино с печалью пополам. Он пил, солдат — слуга народа, И с болью в сердце говорил: «Я шел к тебе четыре года, Я три державы покорил…» Хмелел солдат, слеза катилась, Слеза несбывшихся надежд, И на груди его светилась Медаль за город Будапешт.И это — ложь, агитка, оглупление, коверкание чувств и вкуса? Примерно так же сочла Вера Инбер при публикации стихотворения в «Знамени» и разнесла его: «Это что за слеза несбывшихся надежд? Откуда она у солдата-победителя?» — строго вопрошала известная своим высоким родством дама. В результате несколько лет песню могли петь и пели только безногие инвалиды войны в поездах…
Можно себе представить, каким мучением для Солженицына был недавний концерт Дмитрия Хворостовского на Красной площади. Поди, и корчился, и ногами топал, и волосы из бороды рвал. Ведь из уст великого певца взметнулись и полетели с Красной площади по всей стране и пронеслись по всему миру и «Катюша» Исаковского — Блантера, и «Моя Москва» Лисянского — Дунаевского, и «Журавли» Гамзатова — Френкеля, и «Подмосковные вечера» Матусовского — Соловьева-Седого, и «Случайный вальс» Долматовского — Фрадкина, и другие прекрасные советские песни, упоминавшиеся нами…
Вы думаете, что это у козла-ревизора все? Как бы не так! Тут же еще и спазм зависти: «Миллионные тиражи, ордена, слава, гонорары, — ну кто назовет этих деятелей культуры угнетенными?» Да, никто не назовет. И были еще у них ордена, премии, дома творчества. А кто назовет угнетенным козла, у которого тираж в одном только «Новом мире» составил почти три миллиона? А какими тиражами его грязная и малограмотная антисоветчина издавалась во всем мире? А кто отхватил за эти русофобские писания Нобелевскую, а потом кое-что еще в несколько раз больше? Кто приобрел в штате Вермонт персональный Дом творчества на двадцати гектарах угодий? Кому Ельцин отвалил чуть поменьше кусок земли с дворцом по последнему слову техники в Троице-Лыкове под Москвой? Кто издал свою последнюю книгу «Двести лет» тиражом 100 тысяч, а она вот уже четыре года пылится на всех перекрестках? Последний раз я видел ее в подземном переходе у метро «Войковская» в мае этого года. Первый том — 150 рублей, второй — 190. Ну где найти дураков, чтобы выложили 340 за сборник цитат о евреях! Даже евреи не берут…