Чтение онлайн

Когда мы оказываемся в последнем зале, моя ярость уже клокочет вовсю. Все четыре стены увешаны рисунками размером не больше открытки, которые можно разглядеть, только подойдя вплотную. А вот и художник собственной персоной — с бородой, заплетенной в тощую косичку, и таким количеством дырок в ушах, что живого места на них практически не осталось. Он отчаянно жестикулирует, объясняя что-то двум тощим как палки женщинам в предельно откровенных разноцветных легинсах. Ах, оказывается, все эти «произведения» были «созданы» его собакой — спаниелем по кличке Дезире.

Мое терпение лопается. Ухожу в кафе.

— Мне было интересно посмотреть, сколько времени это у него займет, — слышу я у себя за спиной.

Кафе выглядит не менее претенциозно, чем все остальное. Металлические стулья похожи на сделанных из шариков животных, а стены выглядят так, будто здесь только что бросались едой. Заказываю две булочки с изюмом и кофе, который остыл еще до того, как я успела за него заплатить, нахожу усыпанный крошками столик у окна и усаживаюсь ждать. Ужасно хочется заплакать.

Луч солнца, отраженный от металлической скульптуры, стоящей посреди пустого дворика, ослепляет меня. Я порываюсь пересесть за другой столик, но, встав, вглядываюсь в скульптуру пристальнее. Она изображает голову, вдавленную в землю гигантской рукой — черты лица искажены, пропорции нарушены. Гнев, сдерживаемый силой. Вот это я понимаю, потому что это я и есть.

Мне вспоминается стишок, который мама иногда читала мне перед сном — «Винкен, Блинкен и Нод уплыли в ботинке, и вот…», — и я повторяю его снова и снова, пока не вижу Пэдди.

Он въезжает в кафе, но тут же останавливается поболтать с пожилой дамой, которая склоняется над ним, как мать над маленьким мальчиком, ударившим коленку. Она не отпускает его еще добрых пять минут. Пробую дыхательные упражнения, которым учил меня тот шарлатан, — не помогает. Не успевает Пэдди подъехать к моему столику, как я тут же бросаюсь в нападение.

— Что это было?

— Она спросила, не учился ли я с ее сыном, который тоже потерял обе ноги.

— Любопытная Варвара.

— Господи, да что с тобой? Успокойся уже.

— Не могу. Старая перечница.

— Мы просто поговорили с ней, только и всего. Мы познакомились в галерее и разговорились об одной инсталляции.

— О какой? О тюке сена, поломанной терке или обоссанных штанах? Я же слышала, как снисходительно она с тобой говорила.

— Ничего подобного. — Он прихлебывает кофе, глядя на меня краем глаза.

— Что?

— Ну, выкладывай.

— Сегодня просто такой день. Случается со всеми. А я уж точно имею право.

— Конечно, — спокойно отвечает Пэдди. — Но у тебя как-то слишком часто.

— Простите! Так сегодня не мое время? Моя очередь завтра?

— Фой, ради бога…

— Прости, — говорю я, делаю глубокий вдох и прикрываю рот рукой, облокачиваясь на столик.

Я знаю, что я эгоистка. Жизнь изрядно пожевала Пэдди, выплюнув его обратно без обеих ног, а он знай себе посмеивается. Почему же я не могу быть благодарна за то, что у меня есть два живых и здоровых брата, две прелестные племянницы и племянник и я живу в одном из красивейших регионов Франции? У нас есть деньги — не много, но вполне достаточно. Сегодня такой солнечный день. Почему я не могу сосредоточиться на этом, а не на той боли, которая гложет меня каждую минуту?

Потому что я — это я, а он — это он, и этим все сказано.

— Не надо извиняться, — произносит Пэдди. — Давай поговорим. Если ты не можешь говорить со мной… как насчет Айзека?

— О чем еще говорить? Вы оба уже все знаете.

— Я не знаю, что это значит — потерять мужа.

— Это все равно что потерять двух детей или отца с матерью, только еще больнее.

— И как ты себя чувствуешь сегодня? — спрашивает он, потягивая кофе.

— Что, прямо здесь? Открытый сеанс психотерапии в кафе галереи? Только не говори об этом тому художнику с бородой, а то он захочет заснять нас для своей следующей инсталляции «Изучение отчаяния. В ролях: Фой Валетт и Пэдди Китон».

— Этого не должно было случиться. Он должен был быть сейчас здесь, с нами.

— Да, должен. Но его нет. А ты знаешь, что вчера сказал мне Айзек? «Фой, прошло уже восемнадцать месяцев». Будто у горя есть предел. Восемнадцать месяцев прошло, и о Люке можно больше не думать. Можно снять его пальто с вешалки. Можно отдать его туфли старьевщику, потому что они ему больше не. понадобятся, да? — Теперь я плачу уже по-настоящему.

— А ты не думала о том, чтобы посадить в саду дерево в память о нем?

— Еще нет, — я качаю головой.

— А может, нам развеять его прах возле тех деревьев, что мы посадили в память о маме с папой?

— Я еще не готова, Пэдди, — говорю я, снова качая головой. — Я знаю, что это глупо, но пока его прах в урне, это все равно как будто он еще дома.

— Но ведь его уже нет, — говорит он, кладя свою руку поверх моей и плача вместе со мной. — Его уже нет, сестричка. Я больше не буду об этом говорить, но хочу, чтобы ты знала — когда ты будешь готова, мы сделаем это все вместе. Мы все будем вместе с тобой.

Я киваю. На большее я сейчас неспособна.

Но теперь, выпустив пар, я чувствую себя немного лучше. Мы завершаем осмотр галереи, и я больше не делаю никаких замечаний, несмотря на то что знаю, что Пэдди ждет моих комментариев относительно пистолета, стреляющего дерьмом, или кучи поломанных карандашей. Мне теперь не до них. Я просто хочу домой.

Когда мы возвращаемся, Айзек все еще стоит на лестнице в салоне и чинит люстру.

— Господи, ты все еще там? — спрашиваю я, споткнувшись о пыльный кусок брезента, который он оставил у двери.