Алпамыш
Шрифт:
Этим я его ничуть не оскорблю.
Может быть, ему я службу сослужу…
Что-то слишком долго мы к нему идем, —
Правильным ли ты меня ведешь путем?
Близко подойдем — стань в сторону потом, —
Разговор такой нельзя вести втроем.
Услыхал Кайкубат слова шахской дочери, приревновал ее к Алпамышу — и так сказал:
— Э, красавица, тебя мне очень жаль:
Стоит ехать ли тебе в такую даль?
Лишнюю зачем на сердце брать печаль?
На твою любовь ответит он едва ль.
Все равно ему не сможешь ты помочь, —
Тот зиндан глубок и темен, словно ночь.
Если Тайча-хан узнает, твой отец,
И тебе ведь снимет голову он прочь.
Знай, Тавка-аим, что ты — моя мечта!
Красотой ты вся, как роза, налита,
Сна меня твоя лишила красота.
Этой страстью весь измучен, иссушен,
Я не только сна, я разума лишен!..
Тем временем подъезжают они к зиндану. Тавка-аим в зиндан заглядывает — действительно глубок зиндан, — темно в нем, как ночью. Смотрит Ай-Тавка в темную глубину зиндана — и зиндан, красотой ее озаренный, становится светлым. Видит шахская дочь сокола-Алпамыша на дне ямы — и, о здоровьи справившись, такое слово ему говорит:
— Узник! Ай-Тавка, дочь шаха, пред тобой. Быть готова я всю жизнь твоей рабой.
Если мне твоей спасительницей стать,
Кем ты станешь сам красавице такой?
Знай: мои богатства трудно сосчитать,
Шелковым тюрбаном мне дано блистать,
Красотой, как солнцу ясному, сиять.
Молодой и стройный тополь мне подстать…
Если бы судьба для счастья моего
Мне бы на тебя хотела указать
И твоей служанкой стала б я, то кем
Ты, кто здесь в зиндане обречен страдать,
Сам хотел бы стать красавице такой?
О тебе давно я думаю с тоской.
Сердцу моему вернешь ли ты покой?
Ты сидишь на дне зиндана столько лет, —
Униженья хуже для батыра нет.
Дай же кольцекудрой Ай-Тавке ответ:
Если бы ты был освобожден Тавкой,
Кем бы стать хотел красавице такой?
Алпамыш, выслушав слова Ай-Тавки, так ей ответил:
— Шахской дочери ли слышу я слова?
У меня от них кружится голова.
Знаю, о красе твоей шумит молва.
Цель твоя, хотел бы знать я, какова?
Сладкая моя душа попала в ад,
Я томлюсь в зиндане уж семь лет подряд…
Твой наряд зелено-синий так хорош!
Твой привет мне на чужбине так хорош!
По какой, скажи, причине ты пришла?
Я перед твоим народом виноват, —
Сечу задал я — не сечу — киямат!
Но отец твой, шах, виновнее стократ.
Соколом парил я, но сломал крыла.
Я тебе готов ответить, шаха дочь:
В сватовстве-свойстве я быть с тобой непрочь.
Из страны своей я соколом взлетел, —
У тебя в стране в зиндан глубокий сел!
Если хочешь мне, красавица, помочь,
Свояком твоим считаться б я хотел…
Выслушав эти слова, оскорбленная шахская дочь повернула было в обратный путь — и так Кайкубату сказала:
— Кайкубат! Алпамыша, невежу этого, тебе уступаю. Я к нему пришла не свойства-сватовства искать: братьев-дядьев, свояков-зятьев и прочей родни всякой у меня и без него хватает. Если он сердца моего не понял, пусть сидит в зиндане своем!..
Очень обиделась Ай-Тавка.
Смекнул Кайкубат, что не наруку ему обида ее. Подошел он к зиндану — так сказал Алпамышу:
— Сват! Сказать ей: «мужем твоим согласен стать», не лучше ли было бы?
Алпамыш ему:
— Сказать можно было, да подумал я, что слово такое на сердце тебе падет, — огорчать не хотел тебя.
Говорит Кайкубат:
— Если совесть твоя чиста передо мною, скажи так. Пусть освободит тебя, а там — видно будет. Если в зиндане останешься, без тебя как я получу ее?
— Позови ее обратно, — говорит Алпамыш.
Догнал Кайкубат Ай-Тавку, — сказал:
— Вернуться тебя Алпамыш просит, — не поняла ты его, — мужем твоим стать он согласен.
Возвратилась Тавка-аим и такие слова Алпамышу сказала;
— В день печальный причитают: ой, дад-дад!
Возвратил меня с дороги Кайкубат.
В этой яме ты при жизни ввергнут в ад!
Мной освобожденный, кем ты станешь мне?