Алые всадники
Шрифт:
Другое окно разлетелось вдребезги.
Прячась за выступом стены, Погостин бил из винтовки. Алякринский, выбирая цель, стрелял не спеша, расчетливо, как на ученье.
– Ага! – вскрикивал, попадая. – Ага!
Перезаряжал обойму, с треском вгонял магазин и бил снова. Богораз пытался подняться, шарил у пояса, рвал застежку кобуры. Но вдруг, застонав, упал навзничь, затих.
– Ты что? Что? – кинулся к нему Алякринский, думая, что он убит.
Стал на колени, приник к груди. Нет, жив. Билось сердце. Ясно слышалось хриплое дыхание.
Вытащил из богоразовской кобуры пистолет.
И снова – у окна. «Ага!»
Снова бил спокойно, уверенно. Расстреляв свои, бил из богоразовского. Еще раза два вскрикнул: «Ага!»
– Всё, – объявил Погостин, кидая винтовку. – Кончились… Дозвольте, пугану гранатой? Есть одна…
– Погоди! – крикнул Алякринский.
У Погостина кончились патроны. А у него?
Несколько раз перезаряжал обойму. Выгреб из всех карманов. В последний раз зарядил не полностью – не хватало восьмого. Сколько же осталось? Два патрона ему нужны. Два патрона. Только два. Вынул, вышелущил обойму: один… другой…
– Давай! – крикнул Погостину.
Но тот молчал. С гранатой в согнутой руке, широко раскинув ноги, неловко подвернув к плечу голову, словно пряча ее, он лежал под самым окном. Медленно-медленно распрямлялась согнутая в локте рука.
– Ну, гады…
Взяв из руки убитого гранату, кинул в окно. Рвануло бело-розовое пламя. Взвизгнув, забилась лошадь. Раздались крики, матерная брань. Но уже далеко где-то. «Зря только коня ухлопал», – огорченно подумал Алякринский.
Тяжело дыша, утирая обильный пот, присел на парту. От наступившей вдруг тишины зазвенело в ушах.
– Анюта… – пробормотал Богораз.
«Жив! – вздрогнул Алякринский. – Ох, лучше бы ты, Богораз, был мертвый! Тяжко, страшно мне будет сделать это…»
Но почему затихли на улице?
Прислушался: только ветер. Да подстреленная, что ли, собака жалобно повизгивала.
«Неужели ушли?»
Нет, вот голоса. Звуки шагов. Еще какой-то длинный-длинный приближающийся шорох, словно волокут что-то.
– Пид крыльцо набивай! – бабий голос Попешко. – Эй, комиссары! Живы вы там, чи шо?
В проеме окна, в мечущемся снеге, появился человек. Стал вглядываться в тьму комнаты.
«Вот ссадить бы! – загорелся Алякринский азартно и сразу потух. – Нельзя…»
Человек исчез.
– Никого там нэма, – сообщил. – Уси как есть побитые.
– Давай, давай! Знаем мы ихние хитрости… Запаливай!
– Эх, гранату бы… – вздохнул кто-то.
– Кто ж тоби виноват, шо такий незапасливый!
– Запаливай!
Вспыхуло неяркое пламя. Весело затрещал огонь на ветру. Вкусно потянуло дымком.
– Слышь, выходи, кто живой! – крикнул Попешко. – Все равно выкурим!
– Ну, пора… – сказал Алякринский. – Прощай, мама…. Прощай, Илюшка! И Муся… прощайте. Богораз, Богораз? Ты слышишь меня?
– А ты казав – ныкого нэма, – послышалось с улицы.
Молчал Богораз. Дышал тяжело, прерывисто. Со свистом, с каким-то странным клекотом.
– Не слышит, – прошептал Алякринский. – Тем лучше…
Нащупав под богоразовой гимнастеркой сердце, вороненым дулом пистолета подвинул в сторону ремень портупеи и решительно нажал на спуск. Выстрел прозвучал приглушенно, словно кто-то, играючи, щелкнул пальцами.
– Последнее дело в твоей жизни, – сказал себе Николай. – Впрочем, нет… Предпоследнее.
И он выстрелил себе в рот.
Как факелы над потоком людей
«Слов не надо.
Пролетариат знает цену своим бойцам. Не словами, а героической упорной борьбой да будет отдана почесть погибшим.
Слез не надо.
Тихие могилы кричат могучим голосом призыва: «Живите, боритесь, как жили и боролись павшие!»
Так писала «Крутогорская коммуна» в тот буранный зимний месяц тысяча девятьсот двадцатого.
Суровое седое утро встало над городом в почетном карауле.
Длинными волнами шлемов, шапок, платков, запорошенных снегом плеч, медленно, тяжко – из ущелья в ущелье каменных улиц – текла великая река народа. Гребнями красных знамен вскипали черные волны.
Тишина была.
И в тишине этой – холодной, суровой, величественной – сверкающими серебряными столбами вздымались в серое небо грозные и скорбные звуки похоронного марша.
В ловкой шинельке, в буденовке шел с колонной оркестра Терентий Зыбкий, Тёрка. Бил в медные тарелки, шмыгая носом, бил, печалился, вспоминал; как пил чай с сахаром в гостях у того молодого, веселого, кого сейчас провожали в последний путь. Всю жизнь будет помнить Терентий то ненастное утро, тот чай. Затуманенными глазами глядел на три гроба – три пылающих факела – над потоком людей.
В благоговейном безветрии, медленно, медленно кружась, падали крупные мохнатые звезды снежинок. Последним поцелуем нежно приникали к чистым прекрасным лицам лежащих в гробах.
А утро незаметно переходило в день.
Громыхали на стрелках поезда. Топоры, молотки звонко, весело переговаривались, возвращая к жизни разоренное прошлогодним нашествием белых генералов.
Победно гремело поседевшее от холода железо.
На бывшей Дворянской рабочие разбирали леса помоста, заслонявшего трехэтажную Илюшкину картину.
Издалека был виден Всадник, и далеко видел он: весь город и на сто верст – степь.
Вчера еще вздыбленная, вчера еще мятущаяся, она лежала безмолвно.
Белая. Серая. Черная.
Но яростными, ликующими фанфарами запевала тревожная даль.
И отблески багряные от прянувшего над миром Всадника полосовали снега.
1968 г.