Алый цвет зари...
Шрифт:
До Марселя они так и не добрались. Все кружили в окрестностях Парижа, продавая почти за бесценок камешки, которые добыл покойный Жозеф. Выдавали себя за торговцев из Нормандии, да какие из них купцы? Никого им обмануть, конечно, не удалось. Но раз деньги есть, никто особо и не сует нос в твои дела. Так что жили они припеваючи. Однако массивное золотое кольцо с огромным рубином она так и не продала, хотя Люсьен много раз предлагал, настаивал, требовал даже. Дескать, выгодно очень можно его сбыть! Домик купить! Хозяйство завести! От воровских дел отойти! Но Франсуазе уж очень камушек этот красный по душе пришелся! Камушек! Ничего себе камушек! Настоящий булыжник!
Любила Франсуаза его рассматривать! Всегда с собой носила, не на пальце, на теле прятала. Люсьену не доверяла. Одно ей только не нравилось — темнел красный уголек, менял цвет, каким-то багровым становился. Это ее огорчало, но не сильно. На размеры, а значит, стоимость камня это обстоятельство явно не влияло! Очень ей душу грело, что такое богатство у нее в руках…
Приснился ей однажды сон, будто лежит она на роскошном ложе, а вокруг кровь. Глядит, а рядом с ней — Жозеф, только не покойник, а живой! Правда, из глаз у него слезы текут кровавые… И ласково он ей так говорит: «Ну, здравствуй, Франсуаза! Наконец-то я тебя дождался! Иди ко мне! Теперь уж мы навсегда вместе будем!» И смотрит так приветливо, по-доброму… И руки свои волосатые к ней тянет…
Вскоре кто-то на них донес. Должно быть, свои, из зависти, сволочи, заложили! Ну и взяли их. Арестовали. В острог посадили. Провели дознание, установили факт убийства. А у новой власти революционной разговор короткий! Убийство есть убийство! Тюрьма, суд, обвинение в умерщвлении «гражданина Франции Жозефа Лемруе», приговор, снова тюрьма, теперь уже камера для смертников. И на следующий день — мадемуазель Гильотина…
Страшное это существо — Гильотина! Ужасное, отвратительное! Какой-то доктор Гильотен ее выдумал. Утверждал, что это «самая гуманная разновидность смертной казни». Дескать, кнопку только надо нажать, тяжелый нож-резак летит вниз, и отсеченная голова падает в специальную корзинку! И никаких тебе мучений! Все просто и предельно человечно.
Франсуаза и сама много раз видела, как вначале на Гревской площади, а потом и на площади Согласия аристократов разных и заговорщиков, врагов народа и Революции, казнили. Так им и надо, кровопийцам! Толстосумам! Дворянам разным, маркизам да баронам! Народу на радость! А теперь ей самой придется положить голову на плаху?!
Люсьен видел, как саму королеву Марию Антуанетту гильотинировали. Говорили, что она за ночь поседела. Седые длинные волосы, словно белые лилии развевались на ветру… Но на эшафот она сама взошла, гордо держалась, гадина! Но это ведь королева, угнетавшая народ. Туда ей и дорога! Недаром простые люди восторженным ревом приветствовали ее казнь. Так ей и надо!
«Но я, Франсуаза, — обыкновенная женщина, француженка, настоящая парижанка! Ну, пусть шлюха! Так ведь за это не казнят! Убийство?! А кого это я убила? Негодяя, бандита, ворюгу!»
… Всю ночь Франсуаза выла. А под утро за ней пришли. Сама она идти отказывалась, да и ноги не хотели больше ей служить. Франсуазе было невероятно, чудовищно страшно. Леденящий душу ужас сковывал движения, даже язык ее не слушался. Она, отбиваясь от тюремщиков, только нечленораздельно, громко и дико мычала.
Ее приволокли в какую-то темную комнату, связали руки. Она отчаянно сопротивлялась, визжала, выла, царапалась, но все бесполезно! Потом мрачный цирюльник быстро выстриг на затылке ее красивые рыжие волосы, которыми она так гордилась…
И тут Франсуаза поняла — вот он, конец! И заорала страшно, громко, утробно! Ей заткнули рот какой-то вонючей грязной тряпкой! Она молча, по-звериному извивалась, билась головой об пол, цеплялась за стены, дверные проемы. Но ее тащили и тащили дальше.
И вдруг Франсуаза вспомнила о кольце с огромным камнем — его она спрятала, схоронила надежно, никто не найдет! Разве только Люсьен… Лучше бы она его продала! И пожила бы еще сладко! Господи, неужели это конец?! Господи! НЕТ!!! Не допусти! Спаси и помилуй! Но ей уже ничто не могло помочь.
Связанную, на телеге ее довезли до площади. Палач вместе с помощником вывели ее на помост и поставили на колени, положили голову на плаху и прижали к деревянному основанию. Дюжий подручный палача с трудом удерживал ее в этом положении. Палач поспешно нажал на кнопку, приводя в действие механизм гильотины. Нож стремительно понесся вниз, на мгновение Франсуаза ощутила легкий холодок на шее, ей не было даже больно… Сознание не оставило ее.
Палач левой рукой схватил ее за длинные рыжие волосы и, как требовала традиция, высоко поднял отсеченную голову. Франсуаза еще все понимала, голова ее еще продолжала жить, она видела, что палач над ней издевается, и, когда он попытался ткнуть ее указательным пальцем в щеку, зубы ее вцепились в его плоть. Палач от неожиданности вскрикнул и выронил голову… Она медленно покатилась по помосту и свалилась на мостовую, под ноги зевакам… Толпа в смятении подалась назад. Кто-то отчаянно закричал — ему отдавили ногу. Женщины, стоявшие поближе, громко завизжали.
— Вот сука поганая! — вскрикнул палач, тряся в воздухе окровавленной рукой. — До кости прокусила, гадина!
Из прокушенного пальца капли крови падали на помост, смешиваясь с кровью казненной…
Последним, что возникло перед мысленным взором Франсуазы, был огромный сияющий ярко-красный рубин… «Погубил меня, проклятущий!» — пронеслось у нее в голове. Камень играл, и казалось, что он радуется ее смерти! Потом он стал темнеть, погас, и погасло все вокруг — парижскую шлюху окутал вечный мрак смерти.
Глава двадцать третья
Петр в очередной раз посмотрел в глазок — перед дверью стоял совершенно незнакомый ему мужчина лет пятидесяти в дорогой коричневой кожаной куртке, черной водолазке и темно-синих джинсах.
— Вам кого? — вырвалось у Вихрева раздраженно.
— Мне бы с Петром Вихревым хотелось повидаться!
— Это я, но мне бы хотелось знать, кто вы такой и почему я должен впускать в дом незнакомого человека?
— Скажем так, я представляю человека, которому покойный ювелир Александр Петрович предполагал продать кольцо. Между прочим, по вашей же просьбе!
Петр поспешно распахнул дверь:
— Заходите!
— Здравствуйте! Меня зовут Станислав Изяславович Нерчинский, — с места в карьер начал гость. — Сложилась необычная, можно даже сказать деликатная ситуация…
— Проходите вот сюда, в гостиную, — сказал Петр, открывая дверь в комнату, еще недавно оккупированную троицей головорезов. — Располагайтесь поудобнее, можно вот здесь у стола, я сейчас вернусь, и мы обо всем поговорим.
Он вышел на кухню и, перехватив полные любопытства взгляды своих компаньонов, объявил им: