Чтение онлайн

"Моя страна, права она или нет",- Бирс еще солдатом мог слышать эти слова Карла Шурца, деятеля гражданской войны.

"Патриотизм,- отвечает теперь Бирс,- легковоспламеняющийся мусор, готовый вспыхнуть от факела честолюбца, ищущего прославить свое имя. В знаменитом словаре д-ра Джонсона патриотизм определяется как последнее прибежище негодяя. Со всем должным уважением к высокопросвещенному, но уступающему нам лексикографу, мы берем на себя смелость назвать это прибежище первым".

"Бизнесмены - оплот нации",- на все лады кричали газеты, журналы, проповедники.

"Уолл-стрит,- отвечает Бирс,- символ греховности в пример и назидание любому дьяволу. Вера в то, что Уолл-стрит не что иное, как воровской притон, заменяет каждому неудачливому воришке упование на царство небесное".

"Самые улыбчивые стороны жизни и есть самые американские",- говорил писатель Уильям Дин Гоуэллс.

"Иностранный" (не американский) - порочный, нестерпимый, нечестивый",издевался Бирс.

Сама энергия афоризмов,- от этого внутреннего полемического запала.

Вире издевается и над тем, что есть, и над всеми попытками изменений. Он видит прежде всего не различия между либералами и консерваторами той поры - не слишком, впрочем, существенные. Он видит то общее, что их объединяет, видит иллюзии разного рода, системы заблуждений.

Вире обличает подряд богатство, шовинизм, веру в прогресс, в науку, претензии христианства на монополию. Он наблюдает за внешней политикой и горько формулирует: "Союз - в международных отношениях - соглашение двух воров, руки которых так глубоко завязли друг у друга в карманах, что они уже не могут грабить третьего порознь".

Обличения Бирса относятся не только к политике. Не остается ничего - ни в обществе, ни в мире личности. Само устройство планеты кажется писателю на редкость нелепым,- на две трети земля покрыта водой, а человек лишен жабр...

"Святой - мертвый грешник в пересмотренном издании". Снова и снова писатель настаивает: нет личностей, говорит о заменяемости, о том, что видимое не совпадает с сущностью.

Конечно, Вире односторонен в своих афоризмах. Без односторонности нет ни жанра, ни этого писателя. Геометрическая, линейная универсальность жанра, быть может, в наибольшей степени соответствует особенностям его дарования. Эти особенности и помогли ему запечатлеть существенное, не только преходящее, но свойственное иным временам.

Подступом к диалектике добра и зла стал для Бирса цинизм. "Словарь Сатаны" в первом издании (1906) назывался "Словарем циника".

Причем цинизм Бирса был своеобразным развитием, следствием кетовой веры. "Он был вывернутым наизнанку идеалистом",- справедливо замечает его биограф.

В "Фантастических баснях" политическая жизнь современной писателю Америки предстает как бесстыдное торжище, где все и вся продается и покупается. Политика - грязная возня у кормушек. Политический деятель, будь то сенатор, конгрессмен, член верховного суда - вор, шантажист, негодяй. Здесь в сгущенном виде содержится своеобразное ядро творчества писателя.

Басня "Фермер и его сыновья" - вариант распространенного в мировой литературе сюжета. Умирающий отец обманывает нерадивых сыновей, утверждая, что в саду зарыт клад. Но вместе с тем говорит правду: тщательно перекопав сад в поисках мнимого сокровища, сыновья снимут большой урожай и получат настоящее богатство. Но бирсовская концовка - горькая ирония: "И сыновья выкопали все сорные травы, а заодно и виноградные лозы и за не" досугом даже забыли похоронить старика отца".

Ни проблеска надежды, всеподавляющее царство зла.

Бирс был наделен трезвостью ума, стремлением сдирать оболочку, добираясь до сути, что отнюдь не способствовало его собственному счастью и спокойствию. Он был сатириком, обличителем не только по мировоззрению, по взглядам на жизнь, но и по склонностям, по складу характера, что и проявилось в самом типе дарования.

Однако содрать с человека кожу - значит ли это всегда глубже проникнуть в его суть?

Джек Лондон сказал однажды, что у него никогда не было отрочества. Как бы возмещая это, большая часть написанных им книг отроческая по своему характеру и обращенная к отрочеству.

Амброз Бирс заметил, что никогда не был мальчишкой. Но писал он так, как будто и никто на свете не был мальчишкой. Будто доверчивого - особенно свойственного детям - отношения к жизни и не существует вовсе- В тех редких случаях, когда в его произведениях действуют дети,- это маленькие старички.

На долю шестилетнего героя рассказа "Чикамога" выпадают невероятные бедствия,- он не просто случайно заблудился и ему пришлось переночевать в лесу - что уже не мало для ребенка,- он еще встречает остатки разбитого наголову отряда, и это не люди, а ползущие, страшные, окровавленные существа. Он наконец находит свой дом - дом сгорел. Лежит труп женщины, "из рваной раны над виском вывалились мозги - пенистая, серая масса, покрытая гроздьями темно-красных пузырьков". Но и этого нагромождения натуралистически описанных ужасов оказывается недостаточно, Ребенок еще к тому же глухонемой.

Бирс принадлежал к числу людей, которые живут без иллюзий. А ведь иллюзии и вера - тоже необходимейшая часть опыта человечества. Без них нельзя не только преобразовывать общество, без них нельзя ни сеять, ни рожать, ни строить дом. Человеку свойственна вера в будущее - сознательная или бессознательная, без которой нет ни жизни, ни искусства. И потому периоды безверия неизбежно сменяются периодами новой веры и, часто, новых заблуждений, новых иллюзий. Без веры в будущее нет и большого искусства. В отсутствии веры сила и слабость, ограниченность писателя. Это остро ощущал и сам Вире. Понимал, что его взгляд, во многом повернутый только на дурное, подлое, пошлое, сужает его возможности художника. "Я люблю встречи с йеху",вызывающе замечает он в одном из писем, подчеркивая свое родство с великим сатириком Свифтом, который воплотил в страшных йеху свое представление о выродившемся человечестве. А на самом деле Бирс, как и Свифт содрогался от ужаса при этих встречах. Судороги ужаса, отчаяния запечатлены и в самой форме его произведений,

"Невозможно представить себе Шекспира или Гете, истекающих кровью и вопящих от творческих мук в тяжелых тисках обстоятельств. Великое мне представляется всегда с улыбкой, пусть горькой по временам, но всегда в сознании недостижимого превосходства над ходульными, маленькими титанами, докучающими Олимпу своими бедствиями, хлопушечными катастрофами",-говорил он в одном из писем. Так он сам, между прочим, объяснил, почему не стал, не мог стать великим сатириком.

Сатана не перестает мечтать о потерянном рае. Циничная ухмылка Мефистофеля скрывает тоску по идеалам.