Америка
Шрифт:
— А что вы думаете? Наши дети выходят в люди! Не правда ли? — говорит одна женщина другой, стоя у дверей и провожая глазами тестя с зятем.
— Прямо-таки душа радуется! Ах, встать бы из могилы его матери, Нехе, и полюбоваться на своего Матиса!
— Бедняки несчастные умирают и даже порадоваться счастью своих детей не успевают…
А Матис уже принят в семье. За столом он уже сидит без сердцебиения и даже иной раз вмешивается в общий разговор.
— Наш Матис приспособляется! Не так уж плох, как думали… — говорит реб Яков своему сыну.
— Ему иной раз недурные мысли в голову приходят! — подтверждает сын.
Суббота. Матис вместе с другими членами семьи сидит у тестя и беседует. Рохеле в шелковом халате тут же; золотая цепочка и колье поблескивают на шее. Ее бледное, нежное лицо сияет под париком, а тонкие губы улыбаются.
На улице перед домом сидят парни, былые товарищи Матиса, озорничают и говорят непристойности. И каждый раз, когда доносится чей-нибудь голос, Матис краснеет и сердце у него начинает биться сильнее: боится, как бы парень не ляпнул какую-нибудь грубость…
Матис не знает, когда это произошло, но прежние товарищи перестали говорить с ним на «ты».
— Пусть Матис будет так добр дать полмеры овса! — говорит, обращаясь к нему, Шлоймо-Ангел, стоя в кухне у дверей.
Рохеле выходит из комнаты и чуть кивает головой. Шлоймо-Ангел хочет пожелать ей доброго утра, но побаивается…
— Когда велит Мат… хозя… запрягать? Рохеле отвечает, не подходя, как если бы ей не пристало стоять возле него:
— Хозяин потом скажет.
Матис смотрит на нее: как легко у нее слова слетают с губ — и идет за ней следом в комнату. Шлоймо-Ангел уходит в стойло к товарищам.
Кони стоят, спрятав головы в темноте… У каждого под ногами свежая солома. Разгоряченные тела источают теплый конский запах. На больших охапках соломы лежат, растянувшись, парни и беседуют:
— А папенькина дочка со мной сегодня разговаривала! — сообщает Шлоймо-Ангел.
— А черта ей в бок! Я бы ей в рожу плюнул, если бы она со мной заговорила.
— Я за ней поглядываю. Случится — я ей такое завинчу, что у нее в глазах посветлеет.
— А ну-ка заткнись! Вот она шкандыбает, папенькина…
Со двора входит Рохеле. Она идет осторожно, словно боится ножку на жесткие камни ставить. Легкий платочек подрагивает на плечах у нее. Ветер закидывает бахрому платка на лицо. Кокетливым движением руки она поправляет выбившуюся прядь волос.
Она подходит к стойлу. Парни машинально вскакивают и здороваются:
— Доброго утра!
Она отвечает легким кивком головы.
— Дорогие мои, кто из вас поедет с хозяином в Ленчице на базар?
— Я, хозяюшка! — отвечает Шлоймо-Ангел, поправляя шапку.
— Друг мой, будь так добр, привези мне индюшку получше! Напомнишь хозяину, он тебе денег даст…
— Хорошо, хозяюшка!
Уходя, она оборачивается и говорит:
— Пожирнее выбери, слышишь, Шлоймо?
— Да, хозяюшка! — И, проводив Рохеле, добавляет: — Эко разговаривает! А? А язычок как смазан! Слова так и сыплются, как из дырявого мешка… Ах ты, черт побери ее батьку!
И все же он старался выбрать лошадей получше, запрячь побыстрее, а потом, залихватски щелкнув бичом, к дверям подкатить.
После разговора с хозяйкой Шлоймо почувствовал себя увереннее, в кухню вошел без надуманного предлога, чего раньше делать не решался…
Однако, увидав на кухне Рохеле, он вдруг остановился: «Чего мне здесь надо?» — спросил он себя. И, стоя у дверей, пролепетал:
— Хозяин скоро выйдет?
Она не ответила, и Шлоймо-Ангел тут же вышел из кухни.
Со времени свадьбы Матису не хотелось ездить с Шлоймо-Ангелом «сам-на-сам». Не то чтобы стеснялся — глупости какие! — а так, вообще… Все-таки давнишние друзья-товарищи, вместе у Фукса служили, делишки кое-какие обделывали, а теперь… Поэтому Матис сразу же занял сиденье и молчал, а Шлоймо сидел на облучке и тоже помалкивал.
Когда выехали, было тепло и солнечно, но посреди дороги набежали разорванные клочья туч, соединились, заволокли небо, и начал накрапывать дождь.
Шлоймо сидел и делал свое дело — погонял лошадей.
Дождь продолжал моросить. Кони шли размеренным шагом, колеса стучали по камням мостовой… Шлоймо не обращал внимания и все так же молчал.
Матис заговорил, но Шлоймо накинул на спину мешок, впитывающий каждую каплю, и слушал, не отвечая.
Дождь полил сильнее, небо плотно обложило, туча накрыла лес, и кругом стало мрачно и уныло…
Матису хочется говорить, но Шлоймо не слушает и молчит.
Проезжают мимо корчмы.
— Раздавим по маленькой?
— А почему бы нет?
Оба слезают, входят в корчму, выпивают по рюмке и едут дальше.
— Шлоймо!
— Что?
— Да ничего… Сверни на мостовую…
На базаре полно телег, лошадей… Люди носятся, шум, гам, говор, стук…
Матис слез и пошел на конский базар.
Вечером он собирается в обратный путь. Парень ведет для него пару лошадей.
— Посмотри, каких «зверей» я купил! — говорит Матис, обращаясь к Шлоймо.
Шлоймо-Ангел осматривает лошадей, заглядывает им в зубы и молчит.
— Ну, что скажешь, Шлоймо?
— А я знаю?
— Угадай, сколько стоят.
— Понятия не имею…
Матис, закутавшись в плащ, идет в «ресторацию».
— Хозяйка просила индюшку на базаре купить! — напоминает Шлоймо Матису, когда тот выходит из «ресторации», готовый ехать домой.
Это было однажды в субботу после обеда.