Чтение онлайн

Более близкие ярусы являли собою памятники материальной и несъедобной культуры голодной фазы перестройки. Окаменевшие варенья, сберегаемые Натальей на черный день, большой запас соли и спичек, закупленный ею в первые минуты первого путча (как увидела по ого «Лебединое озеро», так и рванула в гастроном).

Где-то в этих недрищах Лантхильда и откопала печенье, потому что оно явно помнило Горбачева. Вид у него такой был. Истощенный. Не то что печенье времен застоя — то было толстое, рыхлое.

Лантхильда метнулась к мусору и извлекла оттуда упаковку. Предъявила Сигизмунду. Так и есть. Советский знак качества и цена 28 копеек. Археологинюшка.

Археологинюшка была испугана. Очень испугана. Все втолковывала что-то, головой качала. На его живот показывала, на свой. Себя по животу хлопала. Головой трясла. В общем, не хотела она его отравить.

Наконец Сигизмунду это надоело.

— Да успокойся ты, Лантхильда, — сказал он, по возможности ласково. — Давай-ка я тебе покажу, как с плитой обращаться.

Он торжественно подвел девку к плите. Развернул ее к объекту лицом. Сам встал у нее за спиной и взял ее за руки. Провозгласил:

— Смертельный номер! «Фидворфоньос и Пьезохрень»!

Девка диковато покосилась глазом, выворачивая к Сигизмунду шею. Он поклевал ее подбородком в макушку:

— Не отвлекайся.

Ее рукой он снял с гвоздя пьезозажигалку, сделанную в виде пистолета. Поднял вверх и нажал на курок. Зажигалка затрещала. Лантхильда явно струхнула. Присела, стремясь вырваться.

Он удержал ее за руки и вздернул обратно. Еще раз нажал. К своей ладони поднес, показал. В лоб себе упер. Нажал. Русская рулетка. Черные гусары, блин. «Утро генерального директора-2». Или уже «-3».

Девке на висок наставил. Совместно нажали. Девка все косила глазом.

— Ну, поняла?

Конфорки показал. А дальше — по методу ученой обезьяны (кстати, бананы кончились, надо купить): эту ручечку поворачиваешь, здесь зажигаешь. Вот так.

А вот так выключать. Выключать обязательно. Иначе — смерть.

И поджигать обязательно. Иначе тоже смерть. В общем, кругом смерть, но если увернешься, то быстро и надежно согреешь воду.

Лантхильда откровенно затосковала.

— Ик охта.

Сигизмунд выпустил ее и повернул к себе лицом.

— Что — Охта? — спросил он.

— Ик охта, — повторила девка, пятясь от плиты.

— Хво Охта? — построил Сигизмунд сложную конструкцию на неизвестном языке.

Девка обхватила себя руками, выпучила глаза, затряслась. А потом расслабилась и пояснила спокойно:

— Ик охта.

И еще несколько раз повторила. Для закрепления знаний.

Тогда Сигизмунд тоже затрясся, как припадочный, пуча глаза. Потом остановился, вопросительно глядя.

— Зу охтис! — радостно объявила девка.

Наконец-то Сигизмунд понял, какую роль играл в девкином мире старинный питерский район Охта. Никакой. В тайге этим словом боязнь обозначали. То-то Лантхильда поначалу все твердила: «Охта, охта…» Боялась, стало быть. Всего.

…А тут и чайник закипел. Приготовили кофе, как положено, позавтракали. Сыр ничуть не хуже, если его кусками накромсать. Даже, может быть, и лучше. А то Наталья вечно порежет, как украла. А буржуи в импортных упаковках типа «нарезка» режут как Наталья.

Лантхильда с удовольствием уписывала сыр за обе щеки. Печенье «Октябрь» в кофе макала и со свистом обсасывала. Так уходили последние свидетели эфемерного очарования перестройки. Под стоны кобеля.

Надо бы заехать в банк. Деньги снять. Хрен с ним, с радиотелефоном. Глаза Лантхильде надо ремонтировать.

Сигизмунд вдруг почувствовал, что у него резко поднялось настроение. Сообразил: это из-за охтинского изверга. Нет никакого изверга. И, стало быть, костоломы за лунницей не придут. Ладно, пусть себе висит в шкафу. Есть-пить не просит.

Сигизмунд вывел кобеля. Побродил с ним по двору. Кобель обнюхивал следы, появившиеся за ночь, с деловитостью английского лорда, пролистывающего какую-нибудь утреннюю «Флит-стрит Тайм».

У крыльца Сигизмунд повстречал Мать-героиню. Бока у нее уже опали, и глядела она голоднее обычного. Видать, ночью обогатила двор очередной партией котов. Завидев человека, хрипло взмяукнула, угрюмо выпрашивая подаяния.

— Ну-у, — строго сказал ей Сигизмунд, — где котят прячешь?

Мать-героиня не успела ничего ответить. Налетел кобель, и киса спаслась в оконце подвала. Кобель несколько раз жлобски гавкнул в подвал, развязно вильнул Сигизмунду хвостом — мол, здорово я ее! — и был взят на поводок.

Охмуренная рекламой Лантхильда вылезла напомнить Сигизмунду, чтоб купил зубную пасту. Такую, какая летает. Трехцветную.

Сигизмунд строго наставил на нее палец и спросил:

— Охта?

Девка удивилась.

— Нии…

Сигизмунд засмеялся, чмокнул ее в щеку, сказал:

— Лантхильд нэй охта.

И гордо удалился, сопровождаемый задумчивым взглядом девки.

— Какой ты, на хрен, «новый русский», Сигизмунд, если даже радиотелефона купить себе не можешь.

Таковые раздумья одолевали Сигизмунда, когда он снимал в банке двести долларов. Рублями, разумеется.

И тут же о Лантхильде подумалось. Чем она там, в одиночестве, занимается? Осваивает, небось, что-нибудь новенькое. Только бы дом не подожгла.

Банковский холуй предупредительно открыл перед Сигизмундом двери. Сигизмунд вышел, ощущая в кармане лимон с небольшим.

Сел в машину. Не сразу завелась. Менять надо тачку, менять. И вообще многое надо менять, а иное прикупать, да только клопоморные дела не дают вырваться на просторы хотя бы среднего бизнеса.

А что! А не махнуть ли с девкой куда-нибудь на Багамы? Обесцветить волосы перекисью водорода, брови, конечно, тоже — и прикинуться единым этническим целым. Залечь в полосатых шезлонгах под пальмой, в окружении дружественных обезьян и туземцев, жрать какие-нибудь кокосы и время от времени переговариваться: