Анархисты
Шрифт:
Но эта странная девушка не собиралась его гипнотизировать. Они отстояли долгий светофор левого поворота на Театральный проезд, взлетели на Старую площадь и скатились Китай-городом к набережной. Снова пробка. И тут она, заторможенно роняя пепел, скосила на него глаза и удивленно повернулась – будто увидела его впервые. Сделала тише музыку и спросила напряженно:
– Куда едем, командир?
– Мне недалеко. Я уже пешком дойду.
Соломин почувствовал, как у него холодеют руки, и судорожно нащупал пакет с деньгами.
– Я довезу, нет проблем.
Он заметил, что теперь они ехали все медленней и неуверенней.
– Мне на Звенигородку надо, потом на Магистральный, – осторожно сказал он.
– Покажешь? – Она испуганно обернулась.
– Нам сейчас под Каменным мостом на Воздвиженку и Арбат.
– Сама знаю.
Соломин плотней прижал к себе пакет с деньгами.
– Может, ты думаешь, я не в адеквате? – она вдруг повернулась.
Пока соображал, что произойдет сейчас, она снова прикурила дрожащими пальцами.
– Так ты думаешь, я тут по нулям, да? – она рывком перешла на пониженную передачу, мотор взвыл, и они ринулись к «Библиотеке Ленина», заметались с полосы на полосу.
Соломин вжался в сиденье. На повороте на Воздвиженку машину занесло.
– Куда гонишь? – закричал он.
В начале Нового Арбата он проводил глазами гаишников, стоявших у поворота с Никитского бульвара. Они сторожили нелегальную парковку. Соломин подумал, что надо бы в них плюнуть, чтобы привлечь внимание.
Он попробовал опустить стекло, пощелкал кнопкой. Подождал, когда машина сбавит ход, и дернул ручку на себя. Дернул еще.
– С той стороны блокировку заело. Пацаны щеколду выломали, – сказала девушка, заметив его маневр.
Он еще раз дернул ручку. Пакет с деньгами скользнул на пол.
– Остановите. Я передумал. Здесь мне к приятелю надо. Он рядом живет, – как можно спокойней произнес Соломин.
– Как скажешь, – она срезала полосу, ткнулась в бордюр и полезла зачем-то в перчаточницу.
Соломин подобрал пакет, дернул ручку с другой стороны, бесполезно… Он выкрикнул:
– Выпустите меня!
Вдруг сзади нахлынула сирена, и машина ГАИ промигала дальним светом.
– Тут, на Арбате, особый режим. Правительственная трасса. То стоять нельзя, то ехать. Слуги народа! Дармоеды. Ты платишь налоги? Я б им ни копейки не дала.
Машина тронулась и набрала скорость. Соломин продышался и у Дома правительства сказал сквозь зубы:
– Здесь направо.
Она вздрогнула.
– Куда едем?
– Можно через Грузины. А можно по Рочдельской на Заморенова и потом левый поворот на Пресню.
– Знаю. Сейчас разберемся, – посуровела она и пустила машину к Глубокому переулку.
Опять судорожно прикурила и украдкой глянула на него в зеркало заднего вида. Соломин понял: она позабыла, куда они едут, и, вероятно, вновь его не узнаёт.
– Скучно кататься целый день? – спросил он.
Девушка не отвечала.
Испуганно к нему обернулась, рукава ее рубахи скользнули до локтя, и он рассмотрел руки – иссушенные, в синяках, тонкие косточки.
По пути к автосервису Соломину еще раз пришлось объяснить ей дорогу. Наконец они распутали съезд с эстакады за Звенигородским шоссе и остановились напротив стеклянно-алюминиевого ангара, внутри которого лоснились новые автомобили и сновали менеджеры в белых рубашках.
Он протянул ей деньги.
– Сейчас сдачу дам.
– Не надо, – буркнул Соломин.
– Как не надо? Обязательно надо, – она потянулась рукой в перчаточницу.
Он снова дернул дверь, но решил потерпеть и прижал пакет к бедру.
Девица вышвыривала на переднее сиденье какие-то папки, матерчатые перчатки, начатый пакет с сушками, которые покатились по салону, достала наконец сверток, размотала его, передернула затвор и, обернувшись, наставила на него ствол.
– Деньги давай! – сказала она.
– Какие деньги? – мрачно спросил Соломин.
– Бумажные.
– Я дал. Сдачи не надо.
– Все деньги сюда. Которые из банка взял.
Соломин с тоской посмотрел на вывеску Land Rover. Потом схватил девицу за запястье и рванул на себя. Она оказалась легонькой, вылетела с сиденья и, испугавшись, забилась, впилась зубами в руку. Он задохнулся от боли и схватил ее за волосы, пытаясь вырвать ствол. Но тут она рванулась из последних сил, не сдалась.
Хрустнул выстрел. Обмякла.
Пораженный ощущением невесомости ее тела, Соломин смотрел на алое пятно, огромно растекшееся вокруг рваного отверстия в ткани.
Он перетянул ее всю на заднее сиденье, задрал рубаху, свитер. Ранение было скользящим – прорвало кожу по боку, широко.
Стянул с нее свитер, перевязал им, перебрался вперед, взял салфеткой пистолет, швырнул в бардачок – и вовремя: патрульная машина ринулась мимо, да не про его честь – милиционеры тормознули двух таджиков на панели.
Оглянулся. Полуголое женское тело полоснуло глаза, и тут он понял, что, пока возился с ней, его страх стал превращаться в желание. Обернулся, навис, поправил рубаху, прикрыл наготу.
С детства у него была привычка – когда становилось не по себе, он начинал бормотать: «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг – а так…»
На МКАДе девушка застонала. Соломин обернулся: лежит, полные губы полураскрыты, страшно смотреть.
«Чего ж я натворил? – спрашивал себя Соломин, вцепившись в руль. – Существо человеческое покалечил ни за что ни про что. Но ведь это была самооборона. А зачем было стрелять? Она сама нажала на курок. Это случилось при борьбе. А чего боролся? Денег стало жалко? Стало. А что, деньги последние? Не последние. Ладно. Что делать-то? В больницу ее с огнестрельным везти нельзя. Поди потом объясни, откуда пистолет, кто в кого целился. Она скажет, что это я ей угрожал. Бросить на дороге? А если кончится? Грех на душу брать. Грех ли? Грех. Большой? Кто знает. Отвезти к больнице и там оставить?»