Чтение онлайн

Позволять другому человеку вкладывать в вас свою любовь, дружбу, заботу, внимание и ничего не отдавать взамен – значит, позволять ему опустошаться, растрачиваться, и это нечестно по отношению к нему.

Когда отношения только начинаются, всегда есть вероятность, что партнеры или друзья научатся друг от друга обмениваться, и обмен выровняется.

Тот, кто общается больше, плотнее, немного остынет, а тот, кто общался меньше, поднимется.

Но в целом соотношение сил останется прежним.

Приведу, простите, анекдот в качестве примера.

В супружеской кровати лежат Ваня и Маня.

Маня: Вань, ну чо, ты спишь, чо ли? Вань, ну не спи, давай повернись, чо ли?

Ваня: М-м-м-м.

Маня: Ну Вань, уже вторую неделю все ммм да ммм. Ну, пощекоти меня, чо ли?

Ваня: Ммммм.

Маня: Ну Вань, ну давай уже, повернись, руку вот так положи, ну скажи, дескать, давай, Мань…

Ваня: Ну давай, чо ли…

Маня: Ой, уломал-таки, черт языкастый!

Оправдания типа – да он устает, да он такой молчаливый, да он же мужчина, другие оправдания – суть левые отмазки.

Человек либо общается, либо нет, и все это можно и нужно наблюдать, несмотря на неземную любовь, простирающуюся в века и миры.

Маленькая фиалка и алоэ жили на одном подоконнике на восточной стороне квартиры.

Фиалка была молода и хороша собою.

Она очень любила утреннее солнце и вытягивала вверх все свои пушистые листочки, когда день был солнечным. В пасмурные дни ее цветы поникали и почти прятались под листья.

Старый алоэ одинаково любил и солнце, и непогоду, но в солнечные дни он старался не загораживать своей тенью фиалку, чтобы каждый миллиметр ее листиков был омыт солнцем.

Она появилась на подоконнике этой весной, сначала дрожала и дулась на него, но потом постепенно привыкла, начала болтать, рассказывая нехитрые истории из своей оранжерейной и магазинной жизни, про своих сестер фиалок, про яркие лампы, про влажные запахи земли, про теплые руки, которые ухаживали за ними, про долгий переезд и холодные сквозняки в магазине, про шум и духоту, а потом про свой переезд сюда, на этот милый светлый подоконник.

Вся она была такая свежая, красивая, упругая, ароматная, веселая, что алоэ влюбился в нее безумно.

Иногда по ночам, когда она дремала, он смотрел на нее и улыбался.

Он и не знал, что умеет улыбаться.

Все его листья и колючки наполнялись теплом, соки двигались прерывисто и ритмично, ему становилось легко и весело, как тогда, когда он был молод и абсолютно зелен.

Он терпеливо ждал утра, когда она просыпалась и всегда говорила одно и то же:

– Ах, простите, кажется, я спала. Но вы ведь не скучали? Отвернитесь, пожалуйста, я приведу себя в порядок.

Он отворачивался, он умел отворачиваться, как будто бы тянулся к свету, и ждал.

Он никогда не видел, как это она «приводит себя в порядок». В его воображении носились какие-то туманы, водяные брызги, капли и ручейки. Хотя откуда бы было взяться ручейкам на их подоконнике?

Потом они беседовали.

Он рассказывал ей обо всем, что видел сам, а повидал он немало.

Он жил несколько лет в конторе, потом его перевезли в школу, и там он провел несколько очень плодотворных лет. Затем «на лето» его перенесли на подоконник, пока в школе каникулы, и за это лето он так вырос и окреп, что его не стали трогать и оставили жить здесь, на подоконнике.

Он рассказывал ей про дальние страны, про людей и их удивительных детей, которые с самого рождения отделены от родителей и не имеют никаких общих с родителями стебельков или корней.

– Неужели? – восклицала она и дрожала листиками.

Часто он рассказывал про внешний мир, как там много места и солнца, ведь его неоднократно переносили из одного помещения в другое прямо на руках.

– А я переезжала в бумажном пакете и ничего не видела. Как должно быть прекрасен этот внешний мир, – говорила она мечтательно.

Так прошло лето, фиалка вырастила новые листья и бутоны, и со дня на день ожидалось появление новых розовых цветков.

Каждое утро алоэ улыбался на ее ахи и охи, что бутоны совсем не набирают в объеме, и не надо ли добавить света, ведь наступала осень…

Однажды на подоконнике появился красавец-фикус.

У него были блестящие твердые листья, прямой ствол, и выглядел он очень браво.

Его поместили по другую сторону от фиалки, так что она оказалась в центре, между алоэ и фикусом.

Фикус сразу же распрямил и расправил свои роскошные листья, огляделся, увидел фиалку и заговорил:

– Надо же, какая прелесть!

Дорогая, вам никто не говорил, что у вас восхитительный цвет бутонов? Должно быть, здесь очень мило, если такие красотки так отлично себя чувствуют.

Позвольте представиться – фикус.

А кто это там, в дальнем углу? Привет, дружище, как тут у вас с досугом? Есть что-нибудь интересное, кроме полива? На моем прежнем месте нам включали музыку, облучали специальными лампами и купали под душем каждую субботу.

Больше он уже не останавливался, говорил без перерывов.

Наивная фиалка слушала, замерев и прижав к себе листики.

Она уже не ахала по поводу бутонов, забывала подставлять листики под солнце, плохо спала и вздыхала чаще обычного.

Алоэ понял, что она влюблена.

Он заволновался, и не потому, что ревновал, а потому, что испугался за фиалку.

Она такая наивная, такая неопытная!

Скоро фикус перерастет размеры оконного проема, и его перенесут в комнату или к другому окну, и тогда она умрет от горя. Или того хуже – фикус влюбится в ту лохматую герань, что стоит немного в стороне, на маленьком столике.