Чтение онлайн

Для основной массы крестьянства такая политика обернулась адом, но для деревенской элиты советская власть была "очень даже замечательная". Ей она служила верой и правдой, а в известный момент и просто превратилась в эту власть. Разграбив имения и перебив дворянство, крестьяне стали КАК БЫ помещиками. Но мечта осуществлялась дальше и больше. Ведь помещики не просто помещики — они живут в городе и что-то там делают по военной и гражданской части. Следующим этапом самозванства явилось превращение крестьян в КАК БЫ офицеров. Возник тип "советского офицера" — жалкого существа в заляпанном мундире, похожем на мешок, и с "блестящим военным образованием", смысл которого умещается в короткую фразу: "Ура, наши идут!" Вот он — едет зайцем на трамвае от знакомой продавщицы пива, выставившей "за ночь" три бутылки "жигулёвского". Спит в пьяном забытьи на грязной скамье и видит сон о прибытии полковником в родную деревню. Тут же возник и тип КАК БЫ чиновника. Вот он в его максимальном развитии — безлобое существо в громадном пиджаке, открывающее лаптем дверь в своё министерство: разнос актива, щипок секретарши за ягодицу, беседа по вертушке, и "банька" — в бассейне подплывает первый зам, толкая перед собой плотик с рюмкой коньяка. Но это всё ерунда. Хотелось большего. Ведь вершиной русской дворянской культуры была литература. Вот то неведомое и загадочное занятие, коим занимались в городах все эти жившие за крестьянский счёт Пушкины, Тургеневы и Толстые. И кулачество добралось до вершины, став КАК БЫ писателями. Для облегчения задачи был создан волшебный Литературный институт, где упрямый "селькор" по советскому велению, по своему хотению оборачивался из деревенского Ивана-дурака Великим Писателем Земли Русской.

О писателях-деревенщиках, притворяющихся русскими писателями, стоит сказать подробнее. Еврей Марк Алданов в эмиграции трудолюбием и упорством мог по крайней мере СТИЛИЗОВАТЬ из себя русского писателя и аристократа, русские крестьяне — нет. Я не знаю ни одного случая. Покажите мне хотя бы одного "писателя из деревни", от которого не воняло бы холуём. Представить себе выпоротого Толстого, Бунина, Набокова — невозможно. Выпоротого Белова, Распутина или Крупина — видишь: "Нда, вот… выпороли. Вот попал, а? Сам не поверю. И как я им дался-то? Бежать надо было. Сразу за угол, а там в подъезд соседний и на лифте. Просто умопомрачение наступило — не двигаются ноги, и всё!.. А с другой стороны, — ну, вот, выпороли. А чего такого-то? Чего я лез-то туда? Вот и получил. И поделом. Не моего это ума дело. На это вон какие люди есть. Ещё спасибо сказать, что дёшево меня, это… "обслужили". И батяня покойный предупреждал: “Главное в жизни, Ваня, — не залупайся. Не залупайся, Ваня, — люди этого не любят, люди за это поправят. Так поправят, сынок, что до конца жизни не разогнёшься". Вот и поправили. Не я первый, не я последний… Ой, а чтой-то на тротуаре? Верёвочка? Ишь, крепкая! Отнесу домой, Машке. Машке бельё в прачечную несть сгодится — куль перевязывать. Очень удобно".

В связи с ряжеными писателями стоит сказать несколько слов о советском "правом андерграунде". Я хорошо помню встречу с одним из его "крёстных отцов" Игорем Дудинским. Дудинский, наливая из самовара очередное блюдце коньяка, в рваной от воротника до брюк рубахе говорил: — Понимаешь, Галковский, я пришёл в Париже в ложу Великого Востока, познакомился там с "ребятами". Кстати, неплохие ребята оказались. Посидели в ресторане, пообщались. Я им говорю: я знаю многих ваших в Москве. Скажите мне, почему вы всегда выбираете каких-то остолопов. Ну неужели нельзя найти кого-нибудь поприличней. Они мне на это ответили знаешь что?

— Что?

— А вот что: символ масонства — квадрат. Квадрат — это надёжность и предсказуемость. Нам не нужны непредсказуемые люди. Нам нужны посредственности. Да, Аверинцев глуп, но мы знаем, что он прочтёт завтра, как и было им заявлено, лекцию в Сорбонне, и именно на тему "Бердяев в контексте европейской культуры". И в конце своей лекции он сделает заранее известный вывод: "Бердяев — хороший, добрый человек, очень-очень порядочный и умный". Нас это устраивает. Это порядок. Нам не нужен сумасшедший правдолюбец, одержимый, например, идеей разоблачительства Бердяева, пускай человека во всех отношениях посредственного и вообще чуть ли не плагиатора, но "что есть истина?". И вас, Дудинский, мы к себе не зовём и связываться с вами не будем. Сегодня с вами свяжешься, а завтра вы в парижский фонтан голым полезете. Непредсказуемые действия нам не нужны.

Дудинский захохотал беззубым ртом, а я подумал: почему же "непредсказуемые". Очень даже предсказуемые. Завтра нажрётся — и в фонтан. А куда же ещё? Хороший квадрат. Очень даже остроумно: "ПРАВЫЙ АНДЕРГРАУНД". Консерватизм в виде… подполья. Подпольное… почвенничество. Отменно! Русский писатель, эмигрант, пишущий статьи на патриотические темы… и ходит по Парижу в женском платье. Правильно. Другой писатель-патриот, живущий в Германии, одновременно автор скучных "рассказок" о некрофилии и скотоложестве — нужно и своевременно. Сторонник восстановления монархии, одновременно панисламист, развивает идеи замены православия исламом. Очень хорошо! Похабные песни рок-группы с русофильскими и антисемитскими хэппенингами. Вундершён! Партийный холуй, литературный чиновник — главный редактор “ведущего патриотического журнала". Лучше не бывает! Предвижу обвинения в нелюбви к собственному народу, русофобии и т. д. По этому поводу могу сказать следующее.

Существуют несколько степеней национальной враждебности.

Первая — "нулевая", просто неведение — невидение "в упор", в стиле "не знаю и знать не хочу". Следующая степень — механическая и абсолютная вражда — "убирайтесь к чёрту". Это очень опасная, но, к счастью, как правило, короткая фаза межнациональных отношений (война). Следующая стадия, часто являющаяся нормой, — неприязнь к низшим и избыточным проявлением чужого этноса при симпатии и уважении к высшим проявлениям. Скажем, нравится творчество Шекспира или тип английской красавицы, но жизнь английского простолюдина, нахождение в толпе англичан — невыносимо. И наконец, последняя, самая страшная степень. Вам очень нравится Англия. Вы восхищены английским народом. Вам доставляет наслаждение сидеть в лондонском пабе с простыми пролетариями, слушать их ругань или нестройное пьяное пение, пить вместе с ними дешёвое пиво. Вам нравятся английские фермеры и моряки, мелкие чиновники, и даже английские преступники иногда вам симпатичны. А ненависть и омерзение вы испытываете всего-то к сорока тысячам англичан: к десяти тысячам самых благородных, десяти тысячам самых красивых, десяти тысячам самых умных и десяти тысячам самых богатых. А поскольку эти множества пересекаются, то ненавидите-то вы даже меньше — всего тысяч двадцать. И вы — враг английского народа. Вас надо убить. И англичане, как и любой другой народ, — убивали всегда. Потому что это на уровне: человек ты плохой, а ДОМ у тебя хороший. Это смертельная угроза, это психология агрессора. И агрессора абсолютного — не вора, а оккупанта. В своё время у русского народа появилось очень много "друзей". Друзья русский народ очень любили, и одновременно очень жалели. Всем взял русский человек — и статью, и умом, и душой широкой, замечательной. Вот только заковыка какая — ХОЗЯЕВА у него плохие. Царь — палач, правительство — дурачьё, чиновники — взяточники, купцы — жулики. Одна надёжа у русских — "друзья русского народа". При этом "друзья" очень много разглагольствовали о "сознательном элементе". Есть в народе представители тёмные, "несознательные". Это которые берут "друга" за шиворот и отводят в ближайший полицейский участок. А есть и "сознательные". Им рассказал два анекдота глупых, прочёл книжку, они и мать с отцом забыли, от хозяев старых ушли — стали работать на "друзей-товарищей". И проработали 75 лет. Легко ли жилось? Между тем избежать позора советской власти было легко. Пришёл "друг" на завод, подошёл к рабочему, предложил стать директором. Рабочий, против ожидания, не обрадовался, насупил брови: "Не по уму это мне".

— Ну, как же, ты же работаешь на хозяина, а хозяин дурак, управлять — дело нехитрое, каждый может. Будешь на себя работать, большая еда будет, женщины красивые будут — как хорошо. Давай, ты же СОЗНАТЕЛЬНЫЙ — себя сознаёшь, значит.

— Да, я себя сознаю — я дурак, работаю на конвейере. НЕ МОЕГО УМА ЭТО — заводом управлять. Я не умею… А вот, "друг", в чём тут ТВОЙ интерес?

— Да я что, я для народа, мне ничего не надо, надо чтобы лучше вам было.

— Хорошо говоришь, да я ДУРАК, я ничего этого не понимаю. Я твоего интереса в деле не вижу, а ты не говоришь. Значит, тут ВОРОВСТВО какое-то.

И "друзья" бы забарахтались, завертелись, как береста на огне. Только не сказал им никто тогда. Решили: "А чего, али не смогу я? Я и читать, и писать умею. Что бы мне директором Государственного банка не стать. Вот и ЛЮДИ советуют."

Я действительно не люблю свой народ. Когда мне говорят, что в русской деревне сосредоточена духовность, я наивно полагаю, что в деревне сосредоточено хамство. Когда мне говорят, что русский рабочий — это олицетворение добропорядочности и нравственности, я ещё более наивно полагаю, что это некрасивый неудачник с полууголовной психологией. И наконец, я считаю, что сейчас, через 75 лет советской власти так могут говорить только непрошенные "друзья" и "союзники" русского народа. Сами рабочие и крестьяне про себя уже давно всё знают. Обработали дураков, ладно — теперь умнее будут. Я же по своей жизненной позиции принадлежу к классу не "друзей" или "союзников" народа, а к классу его хозяев. Не самозваных или самодельных, а настоящих. Поэтому доказывать кому-либо свою любовь или хотя бы лояльность по отношению к русскому народу мне незачем. Это так же нелепо, как постоянные уверения в любви или ненависти по отношению к самому себе. Ведь этот народ — мой.

Вообще любая форма народничества (то есть идеологии, построенной на назойливом подчёркивании позитивного отношения к коренному населению) весьма сомнительна.

Однако поговорим об андерграунде в более узком смысле этого слова, об андерграунде как явлении культуры, а не политики или социальной жизни.

Андерграундная культура всегда "дополнительна", всегда "необязательна". Её незнание или даже демонстративное игнорирование не делает человека невежественным. Исходя из этого признака так называемая "советская литература" является ярким примером андерграунда. Главный вопрос после знакомства с ней — зачем? Зачем после Гомера, Шекспира, Пушкина, пускай после Блока, Ахматовой — Ярослав Смеляков, Павло Тычина. Зачем это глумление. Зачем великой русской культуре эти провинциальные самоделкины. Если бы Смеляков писал как, ну, Давид Бурлюк, что ли. Это было хотя бы… андерграундом. А так это уже андерграунд андерграунда что-ли. Страшный инфантилизм. Детские песенки Окуджавы. После двухсотлетнего развития русского стиха кто "мэтры"? — Евтушенко и Окуджава. Это даже не Брюсов — человек, по крайней мере, образованный.

То же самое в ещё большей степени характерно для советской критики и публицистики. Вообще "литературоведение" есть жизненная позиция богатого независимого интеллектуала. Английский аристократ- дилетант, написавший статью о творчестве Томаса Элиота. Это вполне может быть сделано остроумно и тонко. А когда это делает мелкий советский чиновник за льготную порцию компота в редакционной столовке — то грязь, злоба и, главное, совершенная насильственность, совершенная ненужность. Ну почему советский критик Сидоров занялся, скажем, Лермонтовым. Прочтёшь первую страницу и видишь: А ЖИТЬ-ТО НАДО. Но вот издали тиражом 1 млн. экз., а Розанова, Мережковского и Набокова — запретили. И личные семейные проблемы Сидорова стали проблемой для интеллектуальной среды целого государства. Советский андерграунд — и это его основной порок — достигает огромных размеров. Ведь вообще андерграунд — это нечто маленькое. Частное, локальное. Живущее на чердаке. Жил-был бедный сельский учитель. Двадцать лет копил заветную сумму и наконец осуществил мечту туманной юности — поехал в Европу. Приехал, осмотрелся — не понравилось. Так не понравилось, что потянулась рука к перу, перо — к бумаге, и начались стихи: