Чтение онлайн

Вся церковь была украшена каменным убором, а в закомарах – Давид Псалмопевец, женские лики, голуби, грифоны, львы – гербы Владимирского княжества, сменившие суздальского коронованного кречета. Предания уверяют, что Боголюбский намеренно поставил церковь у самого порога Суздальской земли, в начале большого пути к верховьям Волги: помолись у Покрова перед дорогой и держи счастливый путь, ежели нет в разуме худого умысла против Владимирского княжества.

Андрей миновал Боголюбово, когда солнце освещало церковь Покрова, и он снова увидел, как ее белокаменные стены окрасились нежной розоватостью, приняв на себя отблески утренних лучей.

Он шел лугом, не отводя глаз от розового храма, купол которого с крестом уже горит золотом, как огонек в белой неугасимой лампаде.

За Коломенским на крутом изгибе русла подступает к реке Москве песчаным обрывом холм. Среди берез по его склону изгибается частокол – бревенчатая стена огораживает женский монастырь, возникший на земле Московского княжества по завету супруги Дмитрия Донского – княгини Евдокии, и обороняет веру Христову в этом монастыре игуменья Ариадна…

Кидая на реку кумачовые косынки, октябрьский закат при порывистом ветре насекает на поверхности воды зубчатую рябь.

По цвету река Москва с отливом каленой стали.

Ветер, посвистывая, треплет голые ветви берез, пощенячьи скулит в путаных патлах кустарника, студенит лица идущих по прибрежной тропе игуменьи Ариадны и Андрея Рублева.

Осенние ненастья начисто ощипали листву, примяли к земле побуревшие травы. Все студенее дожди, а иной раз из нависающих туч сыплется снежная крупа.

Возвращаясь из Владимира после окончания работы в Успенском соборе, Андрей с Даниилом по пути навестили обитель, чтобы узнать, нет ли у игуменьи в них нужды, а заодно написать обещанные для храма иконы.

Неделю гостит в монастыре Андрей, а вечерами с игуменьей прогуливается по берегу. Молчаливы прогулки. Оба живут сокровенными мыслями, стараясь не облекать их в слова. Неделю молчит Андрей обо всем, что сотворил в соборе. Матушка Ариадна не спрашивает. Ждет, когда сам скажет, а может быть, совсем промолчит. Кто его знает, как поступит. По-новому стал задумчив. Весь в себе, потому и не решается игуменья спросить, хотя очень хочет знать, удалась ли новая работа. Не спрашивает Ариадна, но чувствует, что неспокойно на душе у Андрея, – видимо, не сладилась в чем-то работа, а может, недоволен тем, что неправильно поняли его замысел те, кому надлежит понять. За годы монашества и Ариадна постигла, как окаменели суждения всяких пастырей христианской веры.

Молчит о Владимире Андрей, но не тревожится Ариадна, потому как помнит, что никогда не был он словоохотлив. В эту встречу опять отыскала она перемены в облике Андрея. Изменились жесты и отяжелела походка, – видно, ноги по ночам мозжат от усталости, да и руки сильно опухли от постоянной сырости. Но больше всего перемен в лице, оно будто потемнело из-за выражения глаз, которые кажутся потухшими. Тяжелыми стали веки, словно застыли от постоянного прищура и не открывают глаза во всю ширь, будто скрывают от посторонних затаившиеся в них, только ему одному известные мысли. Она же так хорошо помнит эти глаза доверчивыми и лучезарными. Она все помнит и не пытается забыть, не запугивая себя этой мирской греховностью.

Сегодня днем, приняв от Андрея написанную икону, она вновь убедилась, сколь зрелым мастером он стал, как глубоко постиг силу и таинственную власть красок.

Все примечая в облике Андрея, чувствуя даже новые интонации в его голосе, Ариадна была уверена, что и он все примечает в ней, и от него не скрываются изменения в ее облике. Разве мог Андрей не заметить, как она мельчит шаги, как тяжело опирается на посох, утратив прежнюю горделивость осанки, как останавливается от покалывания в груди при подъеме в гору? А ее лицо? Оно теперь так сильно закрыто паутиной морщинок…

В этот вечер Андрей, идя рядом с Ариадной, заговорил о Владимире, вспоминал, как писал ангела в голубом плаще, ведущего младенца Иоанна Предтечу в пустыню, с удовольствием упомянул о том, что удалось в росписи передать в движении ангела легкость порыва. Потом вспомнил, как заходившие в собор бояре удивленно смотрели на написанных им патриархов Авраама, Иакова и Исаака. Хмуро смотрели, что-то бормотали недовольно. Судили вслух, что, дескать, лики патриархов не по-правильному написаны – простодушными стариками. Спорили между собой, всякий по-своему высказывая мнение о росписи. И хотя Андрею своего недовольства они не высказывали, но, встречаясь с ним, не скрывали своего удивления. Их взгляды были красноречивы: «Прости, Господи, грешного за то, что осмелел не в меру из-за своей неразумности». Но Андрея радовало, что все побывавшие в соборе замирали на месте, едва их взоры встречались со взором Трубящего ангела, смотревшего с росписи.

Сильный порыв ветра взметнул перед идущими пыль и вынудил остановиться. Ариадна поправила на голове апостольник, из которого выбилась седая прядь. Заметив удивление Андрея, тихо сказала:

– Отбелила старость мои волосы. Давно отбелила. Спину мою согнула, зоркость глаз убрала. Но душу мою подчинить себе не может. Не дозволяю ей студить душу. Потому как берегу в ней тепло пережитой давней радости.

Тропа тянулась возле самой воды, оба долго молчали, потом Андрей задумчиво произнес:

– Давно хочу молвить, как владимирский владыка худыми словами высказал мне свое суждение о написанном мною Страшном суде. Кричал. Укорял меня, тыча мне кулаком в грудь, что не смел я апостола Павла писать с ласковым лицом. Не смел забывать, что он апостол, а не раб Божий. До красноты на лице епископ гневался, и все за то, что нет устрашения в нашей живописи, а она должна была устрашать. Грозился подать весть митрополиту. А Фотий византиец, и ему не поглянется наша роспись.

– Никак, страшишься?

– Страшусь. Потому как митрополит может напеть хулу князю Василию, а он, кажись, не супротивник византийского.

– Посылая вас во Владимир, князь наказывал творить по разумению. Вы так и творили для Руси. Князь Василий, конечно, нравом не тверд. Иной раз не гнушается от молвленного отпираться. Но ты к беде себя не приучай, – сказала она мягко и, вздохнув, добавила: – До чего же мне охота повидать ваше сотворение.

– Увидишь. Поутру покажу тебе рисунки всей росписи. Везем с собой, чтобы помогли отбиться от княжеского недовольства.