Андриеш
Шрифт:
Войско мое превратил он в траву.
Наших несчастий преступный виновник,
Он превратил меня в этот шиповник,
Зорилор-Джану волшебник проклятый
В замке поставил средь каменных статуй.
Там отвердело, похолодело,
Сделалось камнем прекрасное тело.
Только глаза ее, вечно живые,
Светятся, будто огни зоревые.
И, пробивая гранитные стены,
Льют ослепительный блеск неизменный…
Знаю, ты смелый — но этого мало!
Добрый, умелый — но этого мало!
Мало, что ты справедлив и силен,
Мало, что в странствиях ты закален!
Будь осторожен с врагом вероломным,
Будь в испытаниях твердым и скромным.
Малым успехом по-детски не хвастай
И не робей пред опасностью частой!
Только тогда ты врага уничтожишь,
С правом победу отпраздновать сможешь.
Помни, лукав чернокнижник в бою!
Два лепестка тебе в помощь даю.
Первый — к румяным губам приложи,
И прилетит через все рубежи
Меч мой, подобный отточенной бритве,
С ним победишь ты в решающей битве.
Можешь его в супостата метать,—
В руки твои он вернется опять.
Скрыто в другом лепестке волшебство,
Знай, как использовать силу его:
Где бы твой враг не скрывался трусливо
И превращался в различные дива,
Сыщешь противника наверняка
С помощью маленького лепестка.
Ты приложи его к правому глазу —
Хитрость врага разгадаешь ты сразу!
Слушай меня, чабаненок отважный,
Помни совет мой особенно важный:
Ты не убьешь чародея, не ранишь,
Если проклятого спящим застанешь.
Знай, что когда он без просыпу спит,
Он превращается в твердый гранит.
День да ночь — сутки прочь,
Пастушку шагать невмочь,
Ну а все же поутру
Разогнал пастух хандру
И побрел опять чуть свет
На сверкающий хребет,
Что долине был защитой, —
А за ним, в лощине скрытой,
Видит хлопец — облака,
Словно лужи молока,
Лишь колеблются слегка
Там, внизу, от ветерка.
Полно, облака ли это
Столь пленительного цвета?
То не облака, а пух —
Понимает вдруг пастух,
Это склон горы прикрыл
Плат из аистовых крыл,—
Приглядевшись, видит многих
Птиц, высоких, красноногих,—
Не взлетает ни одна,—
Словно чем-нибудь больна
И взлететь никак не может,
А тоска больную гложет
По небесному простору,—
И она, слетев на гору,
Медлит, опустив крыла:
«Полетела б, коль могла…»
Так стоят они, грустя
И крылами шелестя,—
Не взлететь им никогда —
Видно, тут стряслась беда.
Вот одна идет навстречу,
И, ему в глаза взглянув,
Открывает острый клюв,
Речь заводит человечью:
«Кто таков ты, странник, ныне
Здесь бродящий по чужбине?»
Только аист произнес.
Как вопросом на вопрос
Отвечал пастух ему:
«Птица-птица, не пойму,
Что стоите вы все вместе
В этом неприятном месте,
Где любому станет худо,—
Не летите что отсюда?»
И на тот вопрос пастуший
Аист произнес: «Послушай,
Этот край для нас — чужой,
Мы от века за межой
Этих гор высоких жили,
Наши гнезда сторожили.
Страшный Черный Вихрь сюда
В этот край песка и льда
Нас пригнал, — как ни боролась
Наша стая, — все равно
Погибаем, заодно
Песню потеряв и голос.
Нам без голоса, без песен
Небосвод широкий тесен,
Мы не сможем никогда
До родимого гнезда
Долететь, и наши крылья
Зарасти успели пылью,
Словно их окутал дым:
Мы подобны остальным
Белым аистиным стаям:
Мы без песен не летаем!
Мы хиреем, гибнем — ныне
Нас уж мало здесь, в долине…»
Так поведал речью грустной,
Тихой-тихой, безыскусной
Белый аист свой рассказ,—
С пастушка не сводит глаз.
Ясно: здесь стряслась беда.
Вопросил пастух тогда:
«Отчего в родимых гнездах
Вы не спрятались в тот миг,
Как губитель вас настиг?
Отчего взлетели в воздух?
И в ответ на тот вопрос
Старый аист произнес:
«Ты дослушай мой рассказ.
Сердце доброе у нас.
В смерче темноты и хлада
Гнал злодей овечье стадо:
Громко блеяли барашки,
Белорунные бедняжки.
В тот же миг взлетели мы,
И среди кромешной тьмы,
Друг на друга налетая,
Заблудилась наша стая…»
Грусть у мальчика в сердечке:
Это ведь его овечки,
Это ведь его барашки:
Жребий горький, жребий тяжкий
Горько слышать эту весть,