Анелька
Шрифт:
Ах, Юзек, я и забыла,
Что он, бедняжечка, умер.
Сядь, будем стишки сочинять,
И черные дни пройдут скорее.
Погоди, я утру слезы.
Они мне видеть мешают.
Когда Анелька ослабела до такой степени, что уже не могла ходить далеко, она целыми часами сиживала у ворот и смотрела на дорогу к лесу. Она видела, как желтые аистята высовывали головки из гнезд, словно звали родителей, охотившихся на болотах. Она слушала жалобы Ягны и молча, неподвижно сидела под холодным ветром до позднего вечера, когда над болотом начинали плясать блуждающие огоньки.
И все впечатления, все чувства, волновавшие ее в такие дни, она изливала в стихах:
Дует ветер так, что вздыхают стены,
А звезды дрожат и жмутся друг к другу.
Шумит лес, и плачут аистята.
Им и в гнездах холодно без мамы.
Ветер слезы их унесет к болотам,
Туда, где шумит сухой камыш на кочках,
Шепнет матерям, что тоскуют птенцы,
И они вернутся… Счастливые птицы!
На пороге плачет старая мать,
Вздыхает отец от горя:
"Ох, не вернутся детки наши,
Как вернулись аисты к аистятам".
Но только задремлет несчастная мать,
Летят души детей к родным местам.
Всемогущая божья рука
Отпускает их на землю,
Как выпускает добрый человек
Пугливых птичек из клетки.
В городе грустит наша мама без нас
И не слышит, как мы вздыхаем,
Добрые духи, возьмите нас
И отнесите к Маме!
Со дня отъезда матери прошло почти три недели. Ниоткуда не было никаких вестей. Заяц с женой сильно тревожились, не понимая, что случилось с пани, а больше всего заботила их участь оставленных на их попечение детей. Деньги все были прожиты, продукты — на исходе, и незадачливым обитателям уединенного хутора грозил если не голод, то тяжкие лишения.
Анелька так уже ослабела, что не вставала с постели. Она ела очень мало, целыми днями молчала, не читала больше, и даже проказы Юзека не вызывали у нее улыбки. А мальчик бегал в отрепьях и дырявых башмаках по окрестностям и так упивался новыми впечатлениями и свободой, что не замечал ни холода, ни жары, забывал об отдыхе и даже о сестре и матери. Домой он прибегал только тогда, когда ему очень хотелось есть, а все остальное время проводил в лесу или на болотах.
Так все обстояло на хуторе, когда однажды здесь появилась крестьянская одноконная телега, на которой, кроме возницы, сидела женщина в темном платье. Заяц, убиравший на лугу сено, бросил работу и побежал навстречу телеге в надежде, что это едет пани. Но, подойдя, он увидел незнакомую женщину, которая тотчас спросила:
— Ну, как дети?
Заяц посмотрел ей в лицо и сказал:
— Панич ничего, прыгает, а паненка совсем расхворалась.
— Больна? Вот беда-то! А что с ней?
— Где же нам знать, милостивая пани? Расхворалась так, что с постели не встает, и все. — Потом прибавил: — А может, вы от нашей пани? Как же она там? Паненка сильно скучает, и мне так думается, с того она и захворала.
— Бедняжечка! — прошептала приезжая, утирая глаза, но на вопросы Зайца ничего не ответила.
Телега тронулась, а Заяц шагал рядом. Приезжая несколько раз заговаривала с ним. Казалось, она хотела что-то сообщить или спросить, но тотчас, словно спохватившись, умолкала.
Услышав стук колес и крик Ягны, которая вообразила, что это вернулась пани, Анелька сползла с топчана и вышла в сени.
— Тетя Андзя! — воскликнула она, увидев приезжую.
Они долго целовались. Наконец девочка спросила:
— Тетя, вы от мамы приехали? За нами?
Тетушка ответила не сразу и как-то нерешительно:
— Нет, деточка, пока еще не за вами. Я поступаю экономкой к одному почтенному ксендзу и еду к нему. Но как только с ним договорюсь, я дня через два-три опять приеду и тогда уже заберу вас. А что у тебя болит?
— Ничего не болит, тетя. Только опять придется лечь… А что же с мамой? Мы ни одного письма от нее не получили.
Тетушка, провожая ее до топчана, отчего-то вся дрожала. Уложив девочку, она только тогда обвела глазами комнату.
«Боже, какая нищета!» — пробормотала она про себя, а вслух сказала весело и громко, как всегда:
— Что ж мама? Мама ничего. Бабушка ваша не приехала, и мама ей написала письмо. — Тетка высморкалась. — Так что понимаешь, деточка… Что я хотела сказать? Бабушка ваша, тетка твоего отца, велела маме сейчас же ехать к ней в Варшаву.
— И мама поехала?
— Ну конечно! В тот же день. С вашей бабушкой шутить не приходится. К тому же…
— В Варшаве живет Халубинский, — вставила Анелька.
— Вот в том-то и дело! Это самое я и хотела сказать… в Варшаве — Халубинский. Ого, это знаменитый доктор! К нему все ездят, как в Ченстохов на богомолье… Мне это рассказывал один ксендз, у которого больная печень…
— А мама здорова? — спросила Анелька, пытливо глядя тетке в глаза.
— Как же, как же… Пожалуй, даже здоровее, чем тогда, когда я к вам в усадьбу заезжала…
Анелька обхватила руками ее шею, и они снова несколько раз поцеловались.
— Тетечка, дорогая моя, золотая! — шептала Анелька. — Давно мама уехала?
Тетка дрогнула.
— С неделю будет. Да, сегодня ровно неделя…
— Но почему же мама нам не писала?
— Видишь ли… Не успела она. Ну, и знала, что я к вам заеду.
— А из Варшавы она напишет?
— Конечно! Непременно напишет, только не сразу, детка. Видишь ли, бабушка ваша такая капризная, за ней приходится постоянно ухаживать. И притом — лечение… Понимаешь?