Ангел для сестры
Шрифт:
У меня на голове зашевелились волосы.
– Это что… эпитафия?
Брайан уже тоже плакал.
– Если я не сделаю этого сейчас, то, когда придет время, я просто не смогу.
Я покачала головой.
– Еще не время.
В половине четвертого ночи я позвонила сестре и, только услышав ее голос, сообразила, что Занна, как все нормальные люди, в это время еще спит.
– Что-то с Кейт?
Я кивнула, хотя она не могла видеть этого.
– Занна?
– Да?
Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы.
– Сара, что случилось? Мне приехать?
Горло сдавило так, что трудно было говорить. Эта правда могла удушить меня. Когда мы с Занной были детьми, между нашими спальнями был общий коридорчик и мы постоянно ругались из-за того, что я хотела, чтобы там горел свет, а Занна – нет. «Накрой голову подушкой, – говорила я ей. – Ты можешь сделать себе темноту, а я не могу сделать свет».
– Да. – Я уже плакала по-настоящему. – Пожалуйста.
Несмотря ни на что, Кейт перенесла десять дней интенсивной терапии и лечения арсеником. На одиннадцатый день она впала в кому. Я решила сидеть рядом с ней всю ночь, на случай если она придет в себя. Я просидела ровно сорок пять минут, когда позвонил директор школы, где учился Джесси.
Оказывается, жидкий натрий хранится в школьной лаборатории в маленьких контейнерах с маслом, потому что он немедленно вступает в реакцию с воздухом. Оказывается, он также вступает в реакцию с водой, в результате чего образуется водород и выделяется тепло. Оказывается, у моего девятиклассника хватило ума, чтобы это понять, поэтому он украл образец, спустил его в унитаз и взорвал канализационный коллектор.
Директор отстранил его на три недели от занятий. Этот человек был вежливым, поэтому спросил о Кейт, хотя фактически сообщил мне, что по моему старшему сыну плачет тюрьма штата.
– Думаю, ты понял, что водить машину больше не будешь?
– Ну и что?
– До сорока лет.
Джесси ссутулился еще больше, если такое было возможно, его брови еще ближе сдвинулись к переносице. Я попыталась вспомнить, когда упустила его из виду. Почему это произошло, ведь с ним было намного меньше проблем, чем с его сестрами?
– Директор – придурок.
– Знаешь что, Джес? В мире их полно. Всегда найдется кто-то. Или что-то.
Он посмотрел на меня.
– Ты можешь даже разговор о футболе перевести на Кейт. Мы въехали во двор больницы, но мотор я не выключила.
Капли дождя падали на ветровое стекло.
– У нас у всех это прекрасно получается. Или ты взорвал коллектор по другой причине?
– Ты не знаешь, каково это – быть ребенком, чья сестра умирает от рака.
– Я прекрасно это представляю. Потому что я мать ребенка, который умирает от рака. Ты абсолютно прав, это достает. Иногда и мне хочется что-то взорвать, лишь бы избавиться от ощущения, что я сама могу взорваться в любой момент.
Я опустила голову и заметила у него небольшой синяк на сгибе руки. На другой руке был такой же. В моей голове сразу же завертелись мысли о героине, а не о лейкемии.
– Что это?
Он согнул локти.
– Ничего.
– Что это такое?
– Не твое дело.
– Это мое дело. – Я разогнула его руку. – Это следы от иглы? Он поднял голову, глаза его горели.
– Да, мам. Я колюсь раз в три дня. Но это не наркотики. Я сдаю кровь здесь на третьем этаже. – Он не сводил с меня глаз. – Разве ты не интересовалась, откуда берутся тромбоциты для Кейт?
Он вышел из машины, прежде чем я успела его задержать, оставив меня смотреть сквозь лобовое стекло, через которое уже ничего нельзя было разглядеть.
Кейт лежала в больнице уже две недели. Я приняла душ в собственной ванне, а не в душевой, которой пользовался персонал больницы, оплатила просроченные счета. Занна, которая все еще была у нас, заварила мне чашку кофе. Он был еще горячий, когда я спустилась с влажными расчесанными волосами.
– Кто-то звонил?
– Если ты имеешь в виду, звонили ли из больницы, то нет. Она перевернула страницу кулинарной книги, которую читала.
– Знаешь, в приготовлении еды действительно нет никакого удовольствия.
Открылась и закрылась входная дверь. В кухню вбежала Анна и резко остановилась, увидев меня.
– Что ты здесь делаешь?
– Я здесь живу, – ответила я.
Занна закашлялась.
– Хотя так сразу и не скажешь.
Но Анна ее не услышала или не захотела услышать. На ее лице расползалась широкая улыбка, и она помахала передо мной письмом.
– Меня посылают в спортивный лагерь. Читай, читай!
«Уважаемая Анна Фитцджеральд,
Поздравляем. Вас приняли в летний хоккейный лагерь для девочек. В этом году лагерь будет в Миннеаполисе с З по 17 июля. Пожалуйста, заполните прилагаемое заявление и медицинскую форму и вышлите нам до 30 апреля 2001 г. Увидимся на льду!
Я закончила читать.
– Ты же отпустила Кейт в лагерь для детей с лейкемией, когда ей было столько же лет, – сказала Анна. – Ты хоть представляешь, кто такая Сара Тьютинг? Она вратарь сборной США, и я не только познакомлюсь с ней. Она скажет мне, что именно я делаю неправильно. Тренер полностью оплачивает пребывание в лагере. Вам это ничего не будет стоить. Меня отправят самолетом, дадут комнату в общежитии и все такое. Ни у кого никогда не было такой возможности…
– Солнышко, – осторожно проговорила я, – ты не сможешь поехать.
Она затрясла головой, пытаясь понять мои слова.
– Но это же не сейчас. Это только следующим летом.
«И Кейт, возможно, тогда уже не будет».
Впервые Анна дала понять, что допускает возможность того момента, когда освободится наконец от обязательств перед своей сестрой. А до тех пор о поездке в Миннесоту не могло быть и речи. Не потому, что я опасалась, как бы с Анной там ничего не случилось. Я боялась того, что может случиться с Кейт, пока Анны здесь не будет. Если Кейт переживет этот рецидив, кто знает, когда наступит следующий кризис. А когда он наступит, нам будет нужна Анна – ее кровь, ее стволовые клетки, ее ткани – здесь.