Ангел мой
Шрифт:
Леа так резко встала, что даже опрокинула полную рюмку вина.
– Рюмка разбилась вдребезги, – констатировала госпожа Пелу с удовлетворением. – Это должно принести счастье моим молодожёнам. Куда ты бежишь, Леа? Что у тебя, пожар, что ли?
Леа собралась с силами и выдавила из себя загадочный смешок.
– Пожар, возможно… Ш-ш! Никаких вопросов! Это тайна…
– Как? У тебя новости? Не может быть!
Шарлотта взвизгнула от любопытства.
– Поэтому у тебя и был такой странный вид…
– Расскажите! Расскажите! Расскажите нам всё… – затявкали хором старухи.
Заплывшие жиром ручки Лили, изуродованные культяшки мамаши Альдонсы, цепкие пальцы Шарлотты Пелу хватали Леа за руки, за рукава, за плетёную золотую сумочку. Леа с трудом удалось вырваться и даже рассмеяться с задиристым видом.
– Нет-нет, пока ещё рано. Я боюсь всё испортить. Это мой секрет!..
Она бросилась к выходу. Но дверь распахнулась прямо перед ней, и она угодила в объятия иссохшего старца, похожего на игривую мумию.
– Леа, красавица моя, поцелуй твоего маленького Бертельми, иначе я тебя не пропущу.
Она вскрикнула от страха и нетерпения, ударила Бертельми по костлявым рукам в перчатках и убежала.
Ни на улицах Нёйи, ни в аллеях Булонского леса, посиневших в быстро спускающихся сумерках, она не могла ни о чём думать. Её слегка знобило, и она подняла стекло в автомобиле. Только очутившись у себя дома, в чистоте, в свой розовой комнате, в своём пёстром будуаре, тесно заставленном мебелью, она немного успокоилась…
– Скорее, Роза, разожги камин у меня в комнате!
– Да здесь и так натоплено, как зимой. Напрасно вы взяли с собой только меховую горжетку. Осенние вечера так коварны!
– Скорее грелку в постель! И на ужин – большую чашку крепкого шоколада, да выбей туда желток, а к шоколаду – гренки и виноград… Скорее, милая, меня знобит. Наверно, простудилась в этом чёртовом Нёйи…
Уже лёжа в постели, она стиснула зубы, чтобы они не стучали. Согревшись, она почувствовала, как расслабилось её тело, но напряжение не спало; она принялась изучать книжку расходов своего шофёра Филибера, пока наконец Роза не принесла ей пенистый шоколад, который она выпила, не дав ему остыть. А потом, взяв длинную кисть винограда, она обрывала её и глядела, как дробится в зеленовато-янтарных ягодах свет настольной лампы.
Наконец она потушила лампу, легла на спину, нашла свою любимую позу и дала себе волю.
«Что такое со мной?»
Её вновь охватила тревога, вновь зазнобило. Перед глазами встала картина распахнутой двери, двери на веранду, обрамлённой двумя кустами красного шалфея.
«Чушь какая-то, – сказала она себе, – нельзя впадать в такое состояние из-за какой-то двери».
Она вновь представила себе трёх старух, шею Лили, бежевое одеяло, которое госпожа Альдонса таскала с собой повсюду вот уже двадцать лет.
«На которую из трёх я буду похожа через десять лет?»
Но эта перспектива не так уж испугала её. И всё же тревога её росла. Она вызывала в памяти то одну картину, то другую, от одного воспоминания бросалась к другому, всеми силами стараясь заслониться от открытой двери, обрамлённой красным шалфеем. Она не находила себе места в постели, её по-прежнему знобило. И вдруг она почувствовала боль, такую острую, что сначала приняла её за боль физическую, она вскочила, рот её искривился, и вместе с хриплым дыханием из груди вырвались рыдания и имя:
– Ангел!
А потом полились слёзы, которые она не сразу смогла унять. Но она всё-таки овладела собой, вытерла слёзы, вновь зажгла лампу.
– Ну что же, – сказала она, – теперь мне всё ясно. Она взяла со столика у изголовья кровати градусник, засунула его под мышку.
– Тридцать семь. Значит, я не больна. Мне всё ясно. Я просто страдаю. Надо что-то с собой делать!
Она выпила воды, встала, промыла воспалённые глаза, попудрилась, помешала дрова в камине, снова легла в кровать. Она решила быть осмотрительной, вооружиться против неведомого ей доселе врага: душевного страдания. Тридцати лет лёгкой, приятной жизни, большей частью заполненной любовью, а иногда и денежными заботами, как не бывало, и вот теперь чуть ли не на шестом десятке она вдруг почувствовала себя совсем юной и словно нагой. Леа посмеялась сама над собой и, уже не чувствуя боли, улыбнулась.
«По-моему, у меня был просто приступ безумия. Но он прошёл».
Но тут её левая рука вдруг невольно откинулась в сторону, точно готовая принять в свои объятия чью-то уснувшую голову, и, вновь пронзённая острой болью, она рывком села на кровати.
– Ну и ну! Хорошенькое дело, – сказала она громко и строго.
Она посмотрела на часы: ещё не было и одиннадцати. Над её головой тихими шагами прошла старая Роза, дошла до лестницы, ведущей в мансарду, и всё стихло. Леа с трудом удержалась от желания позвать на помощь эту достойную и почтительную старую деву.
– Ну уж нет! Не хватает только посвящать в свои личные дела прислугу.
Она встала, закуталась в тёплый стёганый халат, погрела ноги. Потом открыла окно и стала вслушиваться, сама не зная во что. Влажный, довольно тёплый ветер нагнал облака, и совсем близкий Булонский лес время от времени шелестел ещё не опавшими листьями. Леа закрыла окно, взяла первую попавшуюся газету, прочла дату:
«Двадцать шестое октября. Прошёл ровно месяц с тех пор, как женился Ангел».
Она никогда не говорила: «Эдме вышла замуж».
Вслед за Ангелом она и сейчас ещё не относилась к этой молодой женщине всерьёз, она казалась ей бесплотной тенью. Карие глаза, очень красивые вьющиеся пепельные волосы – всё остальное в её воспоминаниях было расплывчатым, как контуры приснившегося лица.
«Сейчас, в это время, в Италии, они, конечно, занимаются любовью. Но вот это – это мне совершенно безразлично…»
Она не хвасталась. Когда она мысленно представляла себе молодую пару, вспоминала знакомые позы и движения, и даже лицо Ангела, застывавшее, как камень, в миг экстаза, белую линию света между его обессиленных век, – всё это не пробуждало в ней ни любопытства, ни ревности. Зато она снова вся содрогнулась, когда взгляд её упал на жемчужно-серые деревянные панели, где жестокая рука Ангела оставила отметину.