Чтение онлайн

Я в единый миг понял, что стоит за этими словами. Дженгиль был выродок, сотворенный волей стоящего перед нами. Все остальные были природны.

И тогда я сказал, руководствуясь наитием:

– Мы носим свой доспех снаружи. Твой сын – внутри.

Это прозвучало так патетично, что некто внутри меня самого пискнул: «Так говорил Заратустра. Типа – у меня стальные нервы или нервов вовсе нет». Я спешно унял свою иронию. Шаман вздохнул с облегчением, будто ждал именно таких слов:

– Ты должен понять. Когда я творил из Дженгиля то, что он есть, я брал дерево из здешнего леса, золото из ближних гор, сталь и железо от брошенных заводов. Мы с ним не видели ничего за своими границами. Когда нашу родню начали гнать по всему миру, я призвал всех сюда мощью своей мысли. Здесь был огромный дикий заповедник, если ты помнишь, и смертники боялись нарушать границы. Даже до Перемены.

– А она приехала сюда на плечах поселенцев, – тихо ответил я. – И навела свой порядок.

– Не перебивай. У тебя еще будет много слов – куда больше, чем мне осталось. Мы с сыном особенно привержены родной земле – так, говорят, иные духи умерших не могут покинуть камень тех стен, где застала их смерть. Так беженцы уносят с собой горсточку родимого праха, но наша родина была слишком велика и не умещалась ни в ладанке, ни на подошвах сапог.

Он был прав. И создание своё к месту приковал, и сам себя – через свою любовь. А теперь только и оставалось подчиняться вымышленному порядку.

Да что в нём плохого, в этом «орднунге», быстро подумал я. Человеческое, просто человеческое: слегка расчистить под себя заросли, подвести дом под крышу, набрать имущества про запас. Предусмотреть защиту от зверя и лихого человека, пока такую хлипкую. Слегка поторопить стариков. Наловчиться отыскивать в парме беглецов из рая, чтобы не погубили себя в своём безрассудстве. Наплодить детей – вопреки мору и смерти. И страшиться, бдительно отыскивать иных…

Нет, об этом нельзя, никак нельзя.

– Мы не побеспокоим тебя, друг, – сказал я. – Не разрушим заветного. Только вот наша девочка… Как-то с ней быстро всё сладилось, не находишь?

– Невеста – значит «неведомая», – с лёгким удивлением ответил он. – Насчет вас обоих догадаться легко, Абсаль же такова, что и вы не скажете о ней половины того, что есть.

– Я должен с ней видеться, – ответил я. – Хотя бы иногда. Неужто она по одному моему слову станет еще более иной?

– Дева придёт, когда захочет, – ответил Доуходзи. – Тогда никто не сможет ей помешать. Ждите и наблюдайте.

И удалился так же буднично и печально, как пришёл.

– Хельм, а дерево при чем? – спросил я, вспомнив, что так и не разрешил недоумение. – Зачем он его к металлу приплёл – эльфа, что ли, ему хотелось из Дженгиля сотворить?

– Наверное, чтобы Парма его приняла. Ты ведь сейчас вспомнил поверье, что сиды не терпят железа, но с деревом ладят отлично, так? В самом начале мальчишка ведь так и ходил между тем светом и этим, будто метроном в своём футляре. Так что лишняя гарантия бы им обоим не помешала, знаешь.

Мальчишка. Я вспомнил свое видение: жуткая смесь неосознанных страхов, эротики, беспокойства за Абсаль и каких-то пёстрых лоскутов, которые ну никак не сшивались в целое полотно.

После визита шамана мы как-то сразу почувствовали перемену атмосферы к лучшему – будто всем зараз было внушено представление о том, что мы свои… почти свои, однако. Даже зловещий меч правосудия, что был постоянно закинут за спину Хельма, – и тот смотрелся верным признаком благонадежности.

И вот мы отправились посмотреть здешние декорации: поля, луга и огороды.

Погода стояла чудесная – теперь мне уже точно казалось, что вместо севера мы повернули на юг. Солнце и бриллиантовая роса на холодной ботве.

– Анклав, – подтвердил Хельм.

Овец и коз тут держали в кошаре – таком огромном шатре из коры, с тыном вокруг прогулочного загона. Всё было под контролем: чтобы выпустить животных из ограды, «отчиняли» узкую калитку, зимой запирали в помещении и скармливали им сено и привядшие листья. Приловчились тут и стричь, и прясть, и ткать, и делать сыр из молока. Разумеется, ни эти скоты, ни борзые от мора не пострадали, напротив, бесконтрольно размножились. Пастух, с которым мы вмиг стали накоротке, подумывал, чтобы поймать небольшого волчонка и с помощью собак выучить пасти отару, но пока это оставалось утопией. И никак не решало вопроса – что делать с весьма своенравными козами.

Зашли мы и на огород, где как раз наступил сезон сбора урожая. Овощи, выложенные на край поля, показались нам куда мельче тех, что выращивали наши собственные «дачники». А ведь у последних всегда глаза глядели на целый и невредимый город из псевдоживого камня, где кое-где сохранялось электричество от солнечных батарей и водопровод с подогревом и куда можно было смотаться дня за два – за три.

За все достижения поселенцам приходилось платить тяжким трудом. Хлеба на пригороженных к частоколу делянках вообще расти не желали; урожай сам-пят казался немалым достижением. Впрочем, меня заверили, что с голоду тут не пухнут. Ни взрослые, ни детишки. При этом показали и тех и этих, вплотную занятых выдергиванием свёклы и собиранием колосков.

– Что значит – примириться с натурой, – проговорил Хельм отчасти загадочно. Такое бывало с ним всё чаще.

– Ты про здешний аскетизм или нашу пригородную умеренность? – спросил я. – Наши смертные подопечные пока имеют, что хотят, без таких уж великих трудов, но вот посмотрю, как здесь добывают хлеб в поте лица своего – и прям неловко делается.

– Это пока называется нейтралитет, – ответил он. – До войны еще, надеюсь, далеко.

А пока мы только и делали, что любовались на здешнюю патриархальную пастораль.

Абсаль мы вычислили довольно скоро – она нисколько не таилась. Вместе с новыми подружками числом аж шесть сидела на завалинке одной из самых крепких изб и, как они все, пряла кудель; причём весьма ловко, сразу на два веретена, которые танцевали в едином ритме. Завалинка, кстати, – это такая подсыпка вокруг фундамента, огороженная дощатым коробом, для тепла. Голова прикрыта тонким платом, чтобы не напекло солнцем (в смысле – чтобы не объесться), смуглота лица и кистей рук чуть приглушена чем-то вроде пудры или муки, а наряд был местный: плотный чехол их небеленого крапивного волокна и поверх него казакин из выворотной овчины, ловко обтекающий грудь и бёдра. И еще маленькие кожаные поршни на ногах.