Анна
Шрифт:
Мальчик-крыса бросил на неё злобный взгляд, а потом очень любезно обратился к другому мальчику.
– Прости, она права, – сказал он и указал на дорогу. – Иди.
И с радостным криком пнул пяткой арбуз – тот раскололся, раскидав по асфальту красную мякоть и чёрные семена.
Мальчик в пальто жалобно вскрикнул и растянулась на сочных остатках своего единственного сокровища. Кьяра и Фьямметта тоже бросились на арбуз, как две бесноватые, собирая куски и пихая их в рот.
– Сукин сын…
Анна набросилась на Катио, который самодовольно наблюдал, как девочки хлюпают арбузом, и от души прописала ему в ухо.
Тот закачался, глаза вышли из орбит, как у древесной лягушки. Он разинул рот в немом крике, потёр ушибленное ухо и с плачем рухнул на колени.
Его подруги, слишком увлеченные едой, не соизволили на него взглянуть. Анна пнула в задницу Кьяру и ногой толкнула её вперед. Пухляшка растянулась на асфальте. Тощая, с лицом, вымазанным красной мякотью, отшатнулась назад, как кулик, и поспешно удалилась.
– Давай, пошли. Не бери в голову, – Анна взяла мальчика в пальто за запястье.
Тот, однако, не двигался, а только всхлипывал, качая неровным черепом.
– Ну, как хочешь.
Она повернулась к лежащей в пыли собаке, попробовала присвистнуть, но получился какой-то хриплый шум.
Пёс поднял голову, бросил на неё безучастный взгляд и опять улёгся.
– Ну и пошёл ты тоже куда подальше!
6.
Силуэт "Гранд-Отеля Термы Элизы" был виден уже за пару километров, он растянулся на горизонте, как круизный лайнер, застрявший на холме. Столбы дыма поднимались с крыши.
Анна прошла под аркой из чёрных камней, которая венчала дорогу. Мокрые от дождя бедренные кости, свисающие с верёвок, звенели, как китайские колокольчики. На столбе висели большие золотые буквы: "ОТ МЫ ЭЛИ". Остальные упали. По обе стороны улицы кто-то посадил вековые оливковые деревья, уже полумертвые. Вихри пыли плясали среди тёмных скал и опунций. Ветер доносил запах серы и горящей пластмассы.
Она села, в сжатое горло едва входил воздух. Тревога нарастала медленно. Каждый метр по пути к отелю давался ей со всё большим трудом, и теперь, когда отель стоял прямо перед ней, она уже не была уверена, что справится.
А если его убили?
В сотне метрах от неё среди кустарников двигались дети. Казалось, они что-то собирают с земли.
Она сошла с дороги и прошла между тёмными валунами, которые, как часовые, окружали гостиницу, спряталась между двух таких валунов и упёрлась подбородком в колени. Лоб горел, её трясло от озноба. Она сидела и смотрела на пустынное пространство, которое в свете заката окрашивалось в красный цвет.
Возможно, ей стоит подождать следующего дня.
Мама появилась из-за кустов. На ней были джинсы с заниженной талией на чёрном ремне, кожаные сандалии и белая футболка из плотного хлопка. Она села напротив Анны и скрестила ноги. Сигаретный фильтр в губах, бумажка с табаком в руках.
Что с тобой?
У меня жар.
Мать вынула изо рта фильтр и положила на бумажку. Кончик языка скользнул по клею. Быстрым движением больших и указательных пальцев она скатала сигарету и закурила.
А брат? Ты бросишь его там?
Нет, я приду завтра. А сейчас я немного посплю.
Бумага шипела, окутывая лицо Марии-Грации дымом. Среди белокурых прядей появились блестящие, впалые глаза последних дней.
Я знала, что тебе нельзя доверять...
Вот мама снова в своей комнате, лежит на мятых простынях в луже пота.
Ты такая же безвольная, как и твой отец.
Анна сжала кулаки и вытерла запястьем навернувшиеся на глаза слёзы.
Из ежевики появился пёс. Он смотрел на неё задумчивыми глазами и высунул язык изо рта.
Анна протянула руку.
– Ты вернулся?
Пёс сделал два шага, согнул шею, обнюхала кончики её пальцев потрескавшимся носом и пару раз нежно лизнул.
– Мы с тобой друзья, – сказала девочка псу, проглотив комок в горле.
Тот опустился рядом с хозяйкой, протянул голову между лап и уснул.
Анна сидела неподвижно. Грязная, вонючая собачья шерсть касалась бёдер. Потом, с опаской, она стала ласкать пса. При прикосновении пальцев мышцы животного задрожали. Задняя лапа вздрогнула от удовольствия.
– Как тебя зовут?
Тот выгнул спину и разинул рот.
– Ты такой пушистый, – она улыбнулась. – Я тебя так и назову – Пушок.
Так, после Салями и Мэнсона пёс получил кличку Пушок.
Анна включила фонарик, в луче света замельтешили комары. Глаза собаки светились электрической синевой.
– Сиди здесь и не хулигань, – она погладила его по лбу. – Я скоро вернусь.
Зверь внимательно посмотрел на неё, но не пошевелился.
Отель был окутан облаками дыма, которые окрашивались красноватыми отблесками костров. Вдали раздавался ритмичный металлический грохот. Анна шла с кучкой других детей, идущих в ту же сторону. Тёмные фигуры смеялись и болтали между собой. До неё доносились непонятные слова, хрипы и кашель.
По мере движения толпа разрасталась. Многие отдыхали, сидя на каменных стенах или лежали на земле на импровизированных лежаках.
Она быстро пробиралась сквозь толпу, пока поток не превратился в беспорядочную очередь, продвигающуюся волнами. Вспышки далёких костров окрашивали покрытые пятнами лица и беззубые рты. Это была процессия калек, горбунов, язвенников. Почти у всех были сумки, пакеты с вещами, или гружёные тележки.