Чтение онлайн

— Не!.. Не-е-е!..

Потом быстро отшатнулась от него и, ухватив Андрея за полу бушлата, потянула за собой.

Андрей сделал шаг, другой; ноги были словно ватные, не держали. В голове стоял звон. Деревья перед его глазами закружились, завертелись вместе с землей, да и сам он чувствовал, что вот-вот провалится.

Лина вовремя подхватила Андрея и уже больше не выпускала из своих тонких цепких рук. Они медленно двинулись вперед — Лина одной рукой придерживала Андрея, а другой хваталась за стволы деревьев и кустарников, чтобы легче было идти. Когда оступались в рытвинах или спотыкались о корневища, Андрей приглушенно стонал, кусая пошерхлые воспаленные губы.

Она еще крепче прижимала его к себе, шептала ему что-то ласковое, утешительное и чмокала в мокрый от проступившего пота лоб. Под конец, совсем обессиленный, измученный болью, Андрей с трудом переставлял ноги, всей тяжестью повиснув на Лине. Они шли, шатаясь из стороны в сторону. Шли, сознавая, что надо идти во что бы то ни стало, что в этом единственное спасение.

Где и как повстречались им моряки с катера, Андрей не помнил. До его сознания только отдаленно доходили их приглушенные голоса. Дальше он почувствовал, как подхватили его сильные мужские руки и качнули куда-то в сторону. Снова обожгло болью плечо, Андрей застонал, заскрипел зубами, но глаз уже не открыл.

— Боцман... Где Степан Иванович?

Погожев с трудом узнал голос лейтенанта и догадался, что вопрос относится к нему. Одними губами прошептал:

— Убит...

Погожев хотел доложить, при каких обстоятельствах погиб боцман, где они его с Линой и ее братом похоронили и что фуражку Степана Ивановича, его пистолет и документы он забрал, и не мог. А может, он и говорил это...

С Линой он так и не простился. Вспомнил о ней, когда уже лежал в кубрике. Рядом с его койкой сидел Карев. Его жесткая матросская ладонь сжимала руку Погожева. Он ободряюще говорил:

— Крепись, браток, скоро будем в Севастополе. Там врачи в два счета поставят тебя на ноги...

Из Севастополя Андрея Погожева с первым же пароходом отправили на Кавказ.

Зотыч сидел на деревянной крышке трюмного люка и плел из обрывков каната грубую волосатую подушку-кранец. На нем выцветшая ситцевая рубаха, поверх которой накинут старый ватник. Маленький, щуплый, просоленный и вывяленный на черноморских просторах, Зотыч всегда был одинаков. Голова — у другого рыбака кулак больше. Лицо в густой сетке морщин. Тонкие бескровные губы почти незаметны. Волосы седые, редкие и тоже почти незаметные. Только руки какие-то необычно длинные, жилистые и цепкие. Глядя на руки Зотыча, Погожев невольно вспомнил рыбацкую присказку: потягаешь год-два сетку, руки на полметра длиннее станут. А Зотыч «тягает» ее добрых полвека. С детских лет.

С непривычки первую ночь на сейнере Погожеву спалось плохо. Побаливала голова и немножко поташнивало. Но он знал, что это скоро пройдет. Достаточно побыть минут десять на палубе, чтобы хорошо обдуло морским свежачком.

Рассвет был чуть-чуть в дымке. За кормой сейнера, в мутноватом рассветном небе, тонким серебряным копытцем поблескивал месяц.

— К хорошей погоде, — заключил Зотыч. — Вон и белобочка тоже хорошую погоду показывает. К плохой погоде дельфин прыгает боком. А тут ишь как напрямки сигает.

Небольшая стайка дельфинов то шла рядом с бортом, то вырывалась впереди сейнера. Их черные спины маслянисто лоснились.

«Сфотографирую-ка я их сейчас», — вдруг осенило Погожева, и он принес из каюты фотоаппарат. Но пока примерялся, переходя с одного места на другое, дельфины исчезли.

Зотыч беззвучно рассмеялся:

— Не удалось? А сейчас отнеси аппарат обратно в каюту. Отнеси, отнеси, посмотришь, что будет.

И действительно, дельфины снова появились рядом с бортом сейнера.

— Не любят фотографироваться, что ли? — спросил Погожев Зотыча.

— Откуда им знать, из чего ты прицеливаешься. Лучше подальше от греха.

— Зотыч, — помолчав, сказал Погожев, — сейчас много пишут о дельфинах. О том, что они даже рыбакам помогают ловить рыбу.

— На то и бумага, чтобы писать, — неопределенно хмыкнул Зотыч, не переставая плести кранец.

— А у тебя такого не бывало? На твоей памяти?

— Нет, — ответил Зотыч. — Напугать рыбу, испортить лов, тут они первые... Когда сам попадется в сеть — плачет, шельмец, горькими слезами.

Погожев знал Зотыча с детства. Зотыч был лучшим дельфинером побережья, первым орденоносцем их города. О Зотыче писали в газетах, говорили по радио, его выбирали в президиумы собраний, а они, ребятня, так валом и валили за ним по улице, чтоб хоть издали взглянуть на орден «Знак Почета».

В старые времена дельфиньих сетей не было. Били дельфина с фелюг из винтовок. Сначала настреляют, а потом собирают. Ценился у дельфина только жир. Да и тот шел на технические надобности. Но в войну и в первые послевоенные годы пошло в ход дельфинье мясо. Если можно назвать его мясом. Потому что по вкусу оно не похоже ни на мясо, ни на рыбу. Но тогда были рады и этому. Погожеву тоже не раз приходилось насыщаться дельфиньим мясом и в копченом и в вареном виде. Тогда у них в городке многие только благодаря дельфину и выжили...

Пока Погожев с Зотычем философствовали о дельфинах, за кормой сейнера огненным шаром поднялось солнце. И сразу же вокруг сейнера море заискрилось, засверкало чистотой утренних красок. Рассеялась дымка, а вместе с нею, как леденец, растворился в небесах серебряный месяц.

Едва ли есть что в мире красивее утреннего моря в тихую погоду! Погожев был с морем знаком с рождения, а все равно каждый раз в рассветные часы смотрел на него, точно впервые. Даже сердце заходилось от этого необычайно щедрого буйства красок...

Зотыч, закончив кранец, бросил его на пожарный ящик и не спеша потянулся, словно только что встал с постели. Фуфайка сползла с его острых стариковских плеч на крышку люка. Зотыч по-хозяйски осмотрелся вокруг — нет ли какой работы еще, и, не найдя ничего, поднялся с люка, прихватив фуфайку.

— Дельфин — существо хлипкое. Чуть чего, от разрыва сердца дохнет, — заключил Зотыч туманно, то ли осуждая дельфина за эту хлипкость, то ли жалея.

Зотыч ушел в кубрик. Погожев, запрокинув голову, крикнул Осееву на ходовой мостик: