Чтение онлайн

8. Нравственные чувства в общении и воспитании

Обрисовывая пирамиду потребностей современного человека, психологи обычно особо выделяют потребность ориентировки в эмоциональном настрое других людей, в определенном эмоциональном контакте. Эта потребность относится к числу высших, гуманистических в своей основе, потребностей личности. Занимая ключевое место в системе общения, она обуславливает и определенное моральное самочувствие личности, на языке чувств выражая систему «ценностных координат» взаимодействия людей в обществе. В удовлетворении этой потребности нравственным чувствам, следовательно, принадлежит особая, незаменимая роль. Конечно, из самой по себе системы потребностей, если она не выведена из социально-исторического развития личности в ту или иную эпоху, трудно адекватно определить роль различных механизмов моральной регуляции, в том числе нравственных чувств. Подобный подход «ведет к одностороннему объяснению действий людей непосредственно из их потребностей»1.

1 Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975, с. 192.

Однако взятая в своей социально-исторической обусловленности пирамида потребностей человека с очевидностью говорит о расположении моральных чувств и на ее высших «пластах», наряду со «сквозным» их проникновением. Это и неудивительно: общение, лишенное эмоционального тепла, не может удовлетворить потребности человека, особенно нравственные. Общее переживание, созвучие чувств, единое ценностное отношение – вот что придает взаимоотношениям высокую внутриличностную значимость и особую привлекательность. А ведь именно общение – во всех его разнообразных формах и своеобразном содержании – является тем «резервуаром», из которого проистекает та или иная индивидуальная и коллективная моральность.

Эмоционально-экспрессивное сопереживание моральных ценностей занимает поистине центральное место в нравственных отношениях, в моральной направленности и ритме процесса общения.

Нравственные основы общения1

1 См. об этом: Титаренко А. И. Нравственные основы общения. М., 1979.

наиболее прочны и эффективны – даже в самых сложных, экстремальных ситуациях – именно тогда, когда сознательный, рациональный момент моральной регуляции неразрывно связан, находится в гармоническом единстве со всей работой моральных чувств. Причем, единство чувств и разума – это та главная «моральная лаборатория», где закладываются самые высокие образцы культуры общения. Вот почему следует решительно подчеркнуть однобокость, неправильность такого подхода к морали, когда в ее понимании односторонне подчеркивается роль рассудочной рефлексии в ущерб роли и ценностному смыслу нравственных чувств. В нашей популярной этической литературе механизмы морального выбора, по существу, нередко сводятся к ориентации на вербально передаваемые нормы, принципы и т. п., а значение нравственных чувств либо замалчивается, либо принижается. Это соответствует и известной традиции обыденного рассудка, сводящего акт выбора к простому расчету, некоей простой «калькуляции» интересов. Ущерб такого, находящегося в открытом несоответствии с фактами нравственной жизни, подхода не только теоретический, но и воспитательный. Чувства в нравственной жизни человека играют важнейшую, незаменимую роль. В этом отношении с моралью может сравниться, пожалуй, только искусство.

Принцип марксистского сенсуализма, как методологический ключ, позволяет раскрыть многие «тайны» морали, причем такие, которые иначе раскрыть нельзя. Здесь чувства – не только единственный непосредственный канал получения информации о ценностях жизни и культуры, сложный инструмент улавливания этих ценностей и ориентации в их «пульсирующем» мире, но и сама внутри-субъективная заинтересованность, содержание которой составляет нравственный смысл психических процессов жизни личности. Это сложный, многоступенчатый, проникновенно глубокий нравственно-психологический механизм, через который проявляется и моральная активность, и этическое саморазвитие человека. «В мире чувств ничего не происходит само собой: это не менее сложная и трудоемкая работа сердца, мозга, души, чем учение или любая другая работа»1

1 Азаров 10. П. Педагогика семейных отношений. М., 1977, с. 79.

,- справедливо отмечает советский педагог Ю. П. Азаров, И не случайно, что дети, лишенные в детстве эмоционально-нравственного тепла, вырастают, как правило, черствыми, равнодушными, пустоватыми в моральном отношении. Вообще потеря «эмоциональной наполненности» восприятия внешнего мира или собственного «Я» (при сохранении рациональных, когнитивных моментов) есть тяжелейшее психическое состояние, ведущее к острым заболеваниям. В одном случае наступает «дереализация» восприятия окружающего мира. Индивид видит его как бы потерявшим какую-то важную значимость, «суть»,- отсюда трудность, даже нежелание «жить в таком мире». В другом случае, это «деперсонализация» индивидуального существования, когда собственное «Я» выглядит чужим, только «внешним» объектом – тогда-то и наступает апатия, равнодушие, воспринимаемые как утеря ценностного смысла собственной жизни. Все это психическая патология, выступающая как расстройство эмоциональных аспектов при сохранении познавательных способностей индивида. Примеры таких расстройств достаточно широко представлены в советской и зарубежной психологической литературе, на них, в частности, ссылался и А. Н. Леонтьев1.

1 Инвалиды, полностью потерявшие зрение и кисти обеих рук, утрачивали не только контроль за предметными ручными движениями, но у них наблюдались горькие жалобы как бы на постепенное «исчезновение» внешнего окружения; и это – при полном сохранении речевого общения и умственных процессов (См.: Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность, с. 136).

Известно также и то, что при полном отключении сенсорно-эмоциональных механизмов у человека не может работать и разум – он просто «засыпает».

Непонимание роли моральных чувств в жизнедеятельности человека традиционно было основано на однобоком, преувеличенном истолковании интроспекции (саморефлексии). В психологии понадобились века, чтобы избавиться от абсолютизации интроспекции с ее отождествлением психического и сознательного. С еще большим трудом вульгарно-метафизический интроспекционизм преодолевается в обыденном, стихийном сознании. В этом случае мораль и предстает как нечто плоское, одностороннее: это унылая, скучная индивидуальная рефлексия якобы «холодного» рассудка. Впрочем, и теоретик не избавлен от опасности интроспекционизма: пример тому «Этика» В. Вундта. В ней самонаблюдение, моральная рефлексивность отождествлялись с общим процессом нравственного сознания, и затем они же применялись как способ раскрытия содержания этого сознания. И, разумеется, неудача, постигшая

B. Вундта и его последователей на этом пути, не была случайной. Подобный «интеллектуализм», как его насмешливо называли

C. Л. Рубинштейн и А. Н. Леонтьев, особенно нелепо выглядит в этике, образуя «основу той «нравственности, основанной на арифметике» (Герцен), которую «выдумали для себя буржуа»1.

1 См.: Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность, с. 290.

В этом случае весь моральный выбор субъекта, вся императивность, обязательность регуляции его поведения сводятся к иллюзии примитивной интроспекции: крохотный «моралист», сидящий в голове каждого человека, на «счетах долга» постоянно суммирует свои «личные интересы» с «общественными», подводит все под рубрику «понуждающих» его норм и «затем» производит моральный выбор поступка. Нравственность оказывается уже не достоянием всей психической жизни человека, не выражением творческого, активного начала этой жизни в масштабах социальных, а некоей абстрактной процедурой мифологизированной «способности» к рассудочному самоосознанию. При этом, разумеется, сама эта «способность» выступает как нечто самоочевидное, не нуждающееся ни в каких объяснениях и в то же время все объясняющая, все определяющая. Нравственные чувства, страсти, экспрессивно-волевые побуждения человека тогда выглядят лишь как некий «шумовой фон» рефлексии, а последней приписывается невиданная, безграничная мощь и роль единственного «дирижера» всей нравственной жизни. Не случайно и сама же рефлексия представляется однобоко, прими-тивно: как абстрактно-арифметическая процедура, которая в своем логически завершенном виде необходимо выступает как утилитарный расчет.

Конечно, роль самоосознания в морали, даже в обыденных формах рассудочной рефлексии, играет важную роль в выборе поступков и всей линии поведения человека. Более того, интроспекция морального сознания не только может раскрывать собственно рациональные аспекты морального выбора личности, но и, в известных пределах, «расшифровывать» его собственные моральные чувства, выступая, таким образом, и как инструмент их воспитания. Возможности индивидуальной саморефлексии здесь достаточно велики1

1 См.: Леонтьев А Н. Деятельность. Сознание. Личность, с 137.

, тем более, что могут они быть развиты не только всем жизненным опытом субъекта, но и специальной тренировкой, т. е. особым «аутотренингом» морального сознания. О полезности, а порою особой необходимости, такой «тренировки» в самовоспитании личности следует сказать в дальнейшем особо. Однако здесь речь идет не о том, чтобы отказаться вообще от саморефлексии или принизить ее, а о том, что все действительное богатство и глубину нравственной жизни человека нельзя обесценивать, упрощать, ограничивая ее теми отблесками в зеркале рефлексии, которые обыденному рассудку кажутся самоочевидным (и «единственным») проявлением морали. Ибо «отождествление психического отражения и сознания, это не более чем иллюзия нашей интроспекции»2.