Чтение онлайн

Визит царя-реформатора в губернию, где правят, благодаря вмешательству его предшественника, контрреформаторы, выглядел событием — во всяком случае на уровне ожидания — настолько пикантным, что в Прагу съехалось невиданное количество журналистов. Но если они прибыли вовремя, то царь-реформатор заставлял себя ждать. Поэтому корреспонденты убивали время по-разному — в частности, встречаясь с диссидентами. У меня их перебывали десятки; все спрашивали, что я думаю о новом царе, и мне было страшно неловко повторять без конца одни и те же слова, тем более что я не находил в них ничего оригинального; что бы я ни произносил, у меня тут же появлялось ощущение, будто я это уже где-то слышал или читал. Ничего удивительного: сегодня в мире нет человека, о котором говорили бы больше, так что не мудрено: все, что можно о нем сказать, уже кто-то когда-то сказал.

Наконец он приехал, и я вздохнул с облегчением: у журналистов теперь появилось более интересное развлечение, чем выслушивать от меня то, что они сами уже до того где-то написали.

Я живу неподалеку от пражского Национального театра, сейчас половина десятого вечера, ни одного журналиста рядом нет, и я выхожу прогуляться со своей собакой. И что же я вижу? Бесконечные вереницы припаркованных роскошных машин, бесчисленное множество полицейских, сверкающий Национальный театр! Я сразу понимаю ситуацию: Горбачев смотрит спектакль. Меня обуревает любопытство (я, видите ли, по натуре зевака), и я направляюсь к Национальному театру. Благодаря собаке, прокладывающей мне дорогу, я пробиваюсь в первый ряд. Стою, жду — спектакль должен вот-вот закончиться. Наблюдаю, слушаю людей вокруг. Это случайные прохожие, совсем не организованная публика, но и не люди, пришедшие сюда специально, чтобы увидеть Горбачева, это просто такие же зеваки, как я, которые шли из одного кабачка в другой, заметили какое-то оживление и из любопытства остановились. Они отпускают кучу саркастических замечаний, прежде всего по адресу длинных шеренг тайных агентов, которые никак на это не реагируют (наверное, им запретили провоцировать какие-либо конфликты, которые могли бы омрачить визит).

Наконец-то! Внезапное оживление в рядах полицейских, у машин вспыхивают фары, заводятся моторы, из театра выходят высокопоставленные лица. И, как ни в чем не бывало, идет он сам! Рядом с ним Раиса, вокруг вьются агенты.

И тут меня ждет первый сюрприз: все эти циничные и ироничные остряки, которые еще совсем недавно беспощадно издевались над правителями и их охранниками, внезапно — как по взмаху волшебной палочки — превращаются в восторженную, неистово бурлящую толпу, они продираются вперед, чтобы суметь помахать главному властелину.

Разумеется, ни о какой «вечной дружбе с Советским Союзом» речи не шло. В этом было нечто куда более опасное: люди приветствуют человека, о котором думают, что он привез им свободу.

От этого я загрустил, и мне пришло в голову, что этот народ ничто не научит: ведь он уже столько раз обращал свои надежды к некоей внешней силе, ожидая, что она решит за него все его проблемы, столько раз горько разочаровывался и был вынужден признать, что никто не поможет ему, кроме него самого, — и вот опять та же ошибка! Та же иллюзия! Похоже, они и впрямь верят, что Горбачев приехал сюда освободить их от Гусака!

А царь-реформатор тем временем приближался к тому месту, где стоял я. Невысокий и коренастый, этакий симпатичный шарик (возможно, только казавшийся таким рядом со своими могучими охранниками), он выглядел слегка растерянным и беспомощным, улыбался — как мне показалось — искренне и махал нам как-то заговорщицки, причем практически каждому из нас в отдельности и каждому — персонально. И тут новый сюрприз: мне вдруг стало его жаль.

Я представил себе его жизнь: вокруг целый день малосимпатичные физиономии охранников, программа наверняка напряженнейшая, бесконечные встречи, речи и переговоры, необходимость беседовать с множеством людей, помнить их всех, отличать одного от другого, бесконечно произносить что-то остроумное и одновременно правильное, за что мир, ожидающий сенсаций, не мог бы ухватиться, чтобы использовать это каким-нибудь образом против него, необходимость все время улыбаться и посещать, вот как сегодня, всякие представления… а он вместо этого наверняка предпочел бы отдохнуть… да еще и выпить после такого трудного дня нельзя!

Но я быстро подавил свою жалость. Я сказал себе: он сам этого хотел. Он знал, что его ждет.

Значит, такой образ жизни ему по душе, иначе он не встал бы на этот путь. Я запретил себе сочувствовать ему и раздраженно прикрикнул на самого себя: не уподобляйся всем этим западным простакам, которые тают, как снеговик в печке, стоит какому-то восточному владыке одарить их обворожительной улыбкой! Будь реалистом и веди себя сообразно тем реалистическим оценкам, которые ты тут целых три дня разворачивал перед иностранными журналистами!

Горбачев, человек, который так хвалил в Праге одно из худших правительств, какие имела эта страна на протяжении современной истории, шагает совсем рядом со мной, машет, дружески улыбается — и мне вдруг кажется, что машет он именно мне и улыбается тоже мне.

И третья неожиданность: внезапно я осознаю, что моя учтивость, которая велит мне ответить на приветствие, оказалась проворнее моих политологических размышлений — я растерянно поднимаю руку и машу в ответ.

Шарик вкатился в свой лимузин и умчался в нем со стокилометровой скоростью прочь. Толпа расходится, люди — вполне обыденно — тянутся в кабачки, куда они и держали путь, когда наткнулись на этот аттракцион.

Я с собакой иду домой, задумываясь о себе самом.

И тут настает время четвертой и последней неожиданности: я совершенно не корю себя за свое робкое помахивание рукой. У меня же действительно нет никакой причины не ответить на приветствие просвещенного царя!

Ведь это две разные вещи — ответить на его приветствие и откреститься от собственной ответственности, перекладывая этот груз на его плечи.

июль 1987