Чтение онлайн

— О, будьте уверены, ваша милость, что вас ожидают! В здешних краях принято, чтобы всякий джентльмен провожал покойника до границы своей земли. И вам достаточно дойти лишь до вершины холма. Никто не ожидает, чтобы ваша милость пошли дальше. Это ведь проводы Келсо: два шага за порог.

— Проводы Келсо? — повторил за стариком любопытный антикварий. — А почему проводы Келсо, а не какие-нибудь другие?

— Дорогой сэр, — ответил Кексон, — откуда мне знать? Просто так говорится!

— Кексон, — отозвался Олдбок, — ты всего лишь парикмахер. Если бы я задал этот вопрос Охилтри, он сейчас же преподнес бы мне целую легенду.

— Как вы не раз изволили говорить, — ответил Кексон с несколько необычным для него оживлением, — мое дело заниматься только наружной стороной головы вашей светлости.

— Верно, Кексон, верно! Нельзя упрекать кровельщика, зачем он не обойщик.

Олдбок достал записную книжку и отметил в ней: «Проводы Келсо — как пояснено, два шага за дверной порог. Источник: Кексон. Quaere note 140 : происхождение. Mem. note 141 : написать по этому вопросу доктору Грейстилу».

Сделав эту запись, он возобновил разговор:

— Должен сказать, Кексон, я одобряю обычай, что землевладелец провожает тело крестьянина. Этот обычай идет от давних времен и основан на глубоком сознании необходимости взаимной помощи и доверия между хозяином земли и тем, кто ее возделывает. В этом феодальная система (как и в вежливости к женщинам, хотя и преувеличенной), в этом, говорю я, феодальная система умерила и смягчила суровость классической древности. Никто не слыхал, Кексон, чтобы спартанец присутствовал на похоронах илота. Но я готов присягнуть, что Джон Гернел… Ты слышал о нем, Кексон?

— Ну конечно, сэр! Кто бы мог состоять так долго при вашей милости и не слышать об этом джентльмене!

— Так вот, — продолжал антикварий, — я готов биться об заклад, что ни один раб, или крепостной, или крестьянин ascriptus glebae note 142 не умер здесь, во владениях монахов, без того, чтобы Джон Гернел прилично и достойно не похоронил его.

— Гм, с позволения вашей милости, говорят, что ему больше приходилось заниматься рождениями, нежели смертями, хи-хи-хи! — весело засмеялся старик.

— Хорошо, Кексон! Очень хорошо! Ты сегодня блистаешь.

— А потом, — лукаво добавил Кексон, осмелев от похвалы патрона, — говорят еще, что католические священники в те времена кое-что получали, когда шли хоронить людей.

— Верно, Кексон! Верно, как моя перчатка. Кстати, я думаю, что эта поговорка идет от обычая дарить перчатку в залог нерушимой верности. Так вот, повторяю, верно, как моя перчатка, Кексон, — и тем больше в этом чести для нас, протестантских властей, что мы даром выполняем эту обязанность, за которую приходилось платить во времена той императрицы суеверия, Кексон, о которой Спенсер аллегорически говорит:

Но зачем я толкую о таких вещах с тобой? Мой бедный Ловел избаловал меня, и я привык говорить вслух, даже когда это все равно, что говорить про себя. Где мой племянник Гектор Мак-Интайр?

— В гостиной, сэр, и с ним обе леди.

— Очень хорошо, — сказал антикварий, — я тоже отправлюсь туда.

— Послушай, Монкбарнс, — встретила его сестра, когда он вошел в гостиную. — Ты не должен сердиться.

— Дорогой дядюшка! .. — начала мисс Мак-Интайр.

— Что все это значит? — насторожился Олдбок, заключив по умоляющему тону дам, что его ожидают какие-то дурные вести, подобно тому, как осажденная крепость узнает о начале штурма по первому звуку сигнальной трубы. — Что тут у вас? Почему вы взываете к моему терпению?

— Надеюсь, ничего особенного не произошло, сэр, — сказал Гектор, который, с рукой на перевязи, сидел за завтраком. — Во всяком случае, в ущербе, как и в гораздо больших неприятностях, мною причиненных, повинен только я сам. К сожалению, за них я ничего не могу предложить, кроме моей признательности.

— Что ты! Я тебе сердечно рад, сердечно рад! Только пусть это предостережет тебя в дальнейшем от припадков гнева. Они не что иное, как кратковременное помешательство — ira furor brevis… note 143 Но что это за новое несчастье?

— Моя собака, сэр, к сожалению, опрокинула…

— Милосердное небо! Неужели — слезную урну из Клохневена? ! — воскликнул Олдбок.

— Боюсь, дядя, что ту самую, — промолвила молодая леди. — Она стояла на буфете. Бедное животное хотело лишь добраться до свежего масла.

— В чем, несомненно, вполне преуспело, так как я вижу на столе только соленое. Но это пустяк, моя урна была всего только краеугольным камнем моей теории, с помощью которой я доказываю, — вопреки упрямству невежественного Мак-Криба, — что римляне, проходя сквозь теснины здешних гор, оставляли за собой образцы своего искусства и предметы вооружения. И эта слезница погибла, уничтожена, раздроблена на осколки, которые можно принять за остатки битого цветочного горшка!

— Да, сэр, боюсь, я выглядел бы довольно странно во главе навербованного вами полка!

— Во всяком случае, Гектор, я приказал бы тебе бросить обоз и двигаться expeditus note 144 или relictis impedimentis note 145 . Ты не можешь себе представить, как надоела мне эта собака. Она совершает кражи со взломом, по крайней мере я слышал, что она проникла в кухню при запертых дверях и сожрала баранью лопатку. (Наши читатели, если они запомнили, что Дженни Ринтерут, отправляясь в рыбачью хижину, из осторожности оставила дверь открытой, вероятно не вменят в вину бедной Юноне указанное отягчающее обстоятельство, которое юристы называют claustrum fregit note 146 и которое разграничивает ограбление и простую кражу.)