Чтение онлайн

Выбравшись наружу, старик достал из сумки пищу, которую захватил с собой. Он сел на остов грузовика и принялся поедать куски жареной крысы, завернутые в капустные листья. В его голове крутилась мысль, что хорошо бы поймать в сеть несколько летучих мышей, обитающих в концертном зале. Еда из них, без сомнения, окажется неважной, но кожаные крылья можно было бы куда-нибудь пристроить. Впрочем, эта затея выглядела пустой тратой сил, и он тут же отказался от нее.

Над разрушенными зданиями неторопливо поднимался столб черного дыма. День выдался ясный и безоблачный, поэтому дым смотрелся неприятным мазком на фоне чистого голубого неба. Парнелл озадаченно гадал, что там могло бы гореть. Столб был слишком мал для лесного пожара. Но если какое-то здание не сгорело за столько лет от самопроизвольного воспламенения, то, значит, его подожгли люди. Не в силах найти какое-то иное объяснение, он вернулся к насущным делам и вскоре забыл о дыме. Собрав остатки пищи, старик снова залез на дерево и поставил решетку на окно, чтобы сделать свое проникновение в здание менее заметным для случайных прохожих.

В этот вечер Барыжница была не в настроении. Она жирной жабой сидела в вагоне на панели управления и грелась в лучах заходящего солнца. Торговка приветствовала Парнелла без энтузиазма. Ее тощий супруг стоял на крыше трамвая и, опираясь на старый дробовик, с меланхолическим видом смотрел на горизонт. Он напрочь игнорировал и жену, и очередного покупателя.

Парнелл торговался с женщиной почти целый час. Поначалу она вновь предложила ему меховой плащ, но в обмен на кувалду старик потребовал ключ для настройки рояля, связку свечей, спички и приличное количество съестного. Такие товары стоили недешево. В конце концов Парнелл пошел на компромисс и принял ее предложение, которое включало в себя все перечисленные им предметы, за исключением провианта. Барыжница повесила кувалду на видное место и, отдав старику заказанные вещи, зло покосилась на него.

— А ты, Пианист, оказывается, чокнутый, — сказала она. — Ты знаешь об этом?

Парнелл устало прислонился к двери вагона и, прижав к груди свечи, печально согласился с ней: Наверное, ты права.

— Конечно права, — ответила Барыжница, решительно кивнув. — Ты чокнутый.

— Действительно, — попытался отшутиться он. — Торговаться с тобой — это чистое безумие.

Однако женщина по-прежнему смотрела на него с брезгливым сожалением. И тут он вспомнил о пожаре.

— Этим утром на южной стороне что-то горело. Ты не знаешь, что там произошло?

Барыжница усмехнулась и подмигнула ему:

— Конечно знаю. Разве я не рассказывала тебе о вандалах? Они захватили уже почти весь город. На прошлой неделе спалили старого Эдмондса. А теперь то здание с картинами. Вот тоже чокнутые чудики.

Она прошлась по вагону, перекладывая товары с места на место. Сердце Парнелла дрогнуло.

— Ты говоришь о картинной галерее?

— Да, так говорили. Хромой Джек сегодня вернулся из южных районов. Это он рассказал мне о пожаре. Но я никак не пойму, почему вандалам не нравятся картинки и книжки.

Гнев, опаливший нутро старика, быстро превратился в пепел печали. В период кризиса погибло множество сокровищ культуры. И вот теперь уничтожаются остатки цивилизации.

— Зачем они это делают? — возмутился он, опускаясь на сиденье, — ему нужно было успокоиться и унять нервную дрожь. — Какой смысл в их поступках?

— А кого это волнует? — ответила женщина. — Человека книжкой не накормишь и картинкой не обогреешь. Конечно, вандалы чокнутые, что сжигают дома, но кого это волнует в наши дни?

— Верно, — произнес старик. — Совершенно верно.

Слова, которые всплывали в его уме, ничего бы не значили для Барыжницы. Оставалось лишь скрыть свою печаль от чужих глаз. Сжав зубы, он устало сложил покупки в сумку и вышел из трамвая. Торговка смотрела ему вслед с брезгливым недовольством. Ее муж сидел на крыше вагона и, баюкая на руках дробовик, неотрывно вглядывался в темневший горизонт.

Утром следующего дня Парнелл снова охотился на крыс среди руин на западной окраине Лондона. После нескольких часов ему улыбнулась удача: он забрел на заросший задний двор одного из коттеджей и увидел там несколько кроличьих нор. Старику удалось поймать двух зазевавшихся кроликов, прежде чем другие разбежались. Остаток утра он провел у себя, свежуя и поджаривая тушки, засаливая шкурки и готовясь к походу в центр. После обеда Парнелл вновь пробрался в концертный зал и начал работу по настройке рояля. Будь он профессиональным настройщиком, дело двигалось бы куда скорее. Парнелл уже пробовал и ошибался, прислушивался к каждой струне, сравнивал ее звучание с другой, уже настроенной, затем использовал камертон и снова подтягивал колки ржавым ключом.

Измеряя время количеством сгоревших свечей, он ежедневно уходил домой до наступления темноты. Дни походили один на другой. На какой-то стадии настройки он почти перестал доверять своему слуху и делал долгие паузы, прежде чем возобновить работу. Каждый раз, когда он выходил из зала, чтобы перекусить или освежить восприятие звуков, на горизонте в том или ином районе города поднимались столбы дыма.

И вот наступил день, когда он закончил работу. Проверив инструмент по гаммам и простым упражнениям, Парнелл уверился в настройке. И тогда он понял, что страшится последнего испытания. Он боялся сесть за рояль и сыграть большое произведение. Его руки все еще помнили любимые композиции, но в сердце жил нелепый страх — страх того, что он будет сбиваться с ритма или исковеркает музыку неверными нотами. Все это время он тренировал руки. Его пальцы были сильными и гибкими благодаря упорным сражениям со старым фортепьяно, стоявшим дома. Однако он не был уверен, что они сохранили былую сноровку. Ведь прошло столько времени.

Парнелл выбрался наружу и уселся на ржавом остове грузовика. Он ощущал себя никчемным и немощным стариком. Был ранний вечер, и он впервые за эти дни не видел столбов дыма, поднимавшихся к синему небу. Доев последние куски крольчатины, Парнелл понял, что завтра снова придется идти на охоту. Он посмеялся над собой, старым дураком, затем хлебнул веды из бутылки и поспешил обратно в зал, поднимая за собой шлейф пыли.

Убрав пюпитры с одной стороны сцены, Парнелл освободил пространство вокруг рояля. Он тщательно вытер пыль с полированной поверхности, провел фланелью по латунным буквам и поднял крышку. Оставалось лишь зажечь канделябр и сесть на табурет. Писк летучих мышей заменил восторженные аплодисменты. Старик слегка повернул голову к пустым сиденьям, изъеденным молью, и начал играть.

Первой была соната Бетховена для фортепьяно, опус № 109. Музыка лилась и расцветала; она слетала со струи прекрасного инструмента, пока его руки взмывали вверх и опускались, помня то, в чем сомневался разум. Наслаждаясь звуками, Парнелл понял, что не утратил мастерство, — нечто бесценное сохранилось внутри него, проспав все эти годы мук и горестных терзаний. Он сплетал из музыки ажурную паутину движения и света, бросая ее в темноту, обволакивая себя и мир божественной гармонией. И, продолжая играть, он плакал от тоски и счастья.

Соната закончилось. Старик начал другую, затем еще одну. На смену Бетховену Моцарт и Шопен восстали из небытия. Их музыка звучала через века — порывы радости, печали и томления. Парнелл ослеп от слез. Он был глух и бесчувствен ко всему, кроме музыки. Он строил вокруг себя прекрасный замок из звуков.

Наконец старик остановился. Его руки болели и пульсировали от долгой игры. Он перевел взгляд и вздрогнул. Прямо перед ним стоял вандал. На его плече покоилась кувалда, которую Парнелл оставил у Барыжницы. На ней виднелась запекшаяся кровь.